н мало о детях будет думать.
- Полноте, - говорю, - сударыня, что это за глупые фантазии!
Ну, и знаете, утешаю ее, как умею, однако она весь вечер почти
проплакала и после этого разговора еще более с нами сблизилась, почти каждый
день видалися: то она у нас, либо мы у нее. От Дмитрия Никитича - проходит
месяц, проходит другой, проходит третий - ни строчки; в доме, заметьте, не
оставил ни копейки. Она мне говорит об этом.
- Что мне, - говорит, - дяденька, делать?
- Делать, - говорю, - то, что возьмите у меня пятьдесят целковых.
Дал ей; а дальше не знаем, как и жить будем, хотя продавать экипажи;
однако вдруг, совершенно неожиданно, присылают сказать, что Дмитрий Никитич
приехал и желает меня видеть. Еду. Нахожу его в семье своей между супругой,
детьми и матушкой, с очень довольным лицом, в щегольском этаком халате -
китайской, что ли, материи? Бархатом весь отделанный, точно как вот, знаете,
на модных картинках видал. Обнялись мы с ним, поцеловались. Ну, сначала то и
се: "Когда выехал? Когда приехал?" Маменьке, конечно, при сем удобном случае
нельзя не похвалить сынка.
- Уж именно, - говорит, - Митенька жизни не щадит для своего семейства.
После всех петербургских хлопот скакал день и ночь, чтобы поскорее с нами
увидеться.
"Что и говорить, думаю, про твоего Митеньку!" А сам, знаете, осматриваю
комнату и вижу, что наставлены ящики, чемоданы, пред детьми целый стол
игрушек - дорогие, должно быть: колясочки этакие, куклы на пружинах; играют
они, но, так как старшему-то было года четыре с небольшим, успели одному
гусару уж и голову отвернуть.
- Это, - я говорю, - видно, подарочки детям, Дмитрий Никитич?
- Да, - говорит, - нельзя не потешить. Впрочем, - говорит, -
позвольте...
Встал, знаете, и подал мне какой-то ящик.
- Не угодно ли, - говорит, - взглянуть?
Открываю, вижу бритвенный прибор: двенадцать английских бритв,
серебряная мыльница, бритвенница, ящик черного дерева, серебром кругом
выложен.
- Как вам, дядюшка, это нравится?
- Хорош, - говорю.
- Очень, - говорит, - хорош, из английского магазина. А так как, к
удовольствию моему, он вам приглянулся, а потому не угодно ли принять его в
подарок?
- Что это, - говорю, - Дмитрий Никитич, как не совестно тебе? Да ты, -
говорю, - и меня-то конфузишь. Это вещь сторублевая; а мне тебя таким
подарком отдарить, пожалуй, и сил не хватит.
- Ну, - говорит, - дядюшка, этого нельзя сказать: я вам столько обязан,
что мне долго еще не отдариться. Вот вы, говорит, и в теперешнее отсутствие
мое обязали мою жену. Поверьте, говорит, все это чувствую и умею ценить.
Убедил меня таким манером: принял я.
- Когда уж о подарках речь зашла, - продолжал он, - так, - говорит,
обращаясь к супруге своей, - похвастайся и ты, друг мой, и покажи, какие
тебе привез.
Она взглянула на меня и потупилась, однако велела горничной подать.
Приносят: первое - шляпка; я таких, ей-богу, и не видывал ни прежде, ни
после: точно воздушная, а цветы, совершенно как живые, так бы и понюхал; тут
бурнус, очень какой-то нарядный; кусков пять или шесть материй разных на
платье. Осматриваю я все это.
- Хорошо, - говорю, - очень хорошо.
- А вот, - говорит, - кой-что и для дома, дядюшка: вот, - говорит, -
очень любопытные вещи.
И сам своими руками раскрывает один из ящиков. Я
- Полноте, - говорю, - сударыня, что это за глупые фантазии!
Ну, и знаете, утешаю ее, как умею, однако она весь вечер почти
проплакала и после этого разговора еще более с нами сблизилась, почти каждый
день видалися: то она у нас, либо мы у нее. От Дмитрия Никитича - проходит
месяц, проходит другой, проходит третий - ни строчки; в доме, заметьте, не
оставил ни копейки. Она мне говорит об этом.
- Что мне, - говорит, - дяденька, делать?
- Делать, - говорю, - то, что возьмите у меня пятьдесят целковых.
Дал ей; а дальше не знаем, как и жить будем, хотя продавать экипажи;
однако вдруг, совершенно неожиданно, присылают сказать, что Дмитрий Никитич
приехал и желает меня видеть. Еду. Нахожу его в семье своей между супругой,
детьми и матушкой, с очень довольным лицом, в щегольском этаком халате -
китайской, что ли, материи? Бархатом весь отделанный, точно как вот, знаете,
на модных картинках видал. Обнялись мы с ним, поцеловались. Ну, сначала то и
се: "Когда выехал? Когда приехал?" Маменьке, конечно, при сем удобном случае
нельзя не похвалить сынка.
- Уж именно, - говорит, - Митенька жизни не щадит для своего семейства.
После всех петербургских хлопот скакал день и ночь, чтобы поскорее с нами
увидеться.
"Что и говорить, думаю, про твоего Митеньку!" А сам, знаете, осматриваю
комнату и вижу, что наставлены ящики, чемоданы, пред детьми целый стол
игрушек - дорогие, должно быть: колясочки этакие, куклы на пружинах; играют
они, но, так как старшему-то было года четыре с небольшим, успели одному
гусару уж и голову отвернуть.
- Это, - я говорю, - видно, подарочки детям, Дмитрий Никитич?
- Да, - говорит, - нельзя не потешить. Впрочем, - говорит, -
позвольте...
Встал, знаете, и подал мне какой-то ящик.
- Не угодно ли, - говорит, - взглянуть?
Открываю, вижу бритвенный прибор: двенадцать английских бритв,
серебряная мыльница, бритвенница, ящик черного дерева, серебром кругом
выложен.
- Как вам, дядюшка, это нравится?
- Хорош, - говорю.
- Очень, - говорит, - хорош, из английского магазина. А так как, к
удовольствию моему, он вам приглянулся, а потому не угодно ли принять его в
подарок?
- Что это, - говорю, - Дмитрий Никитич, как не совестно тебе? Да ты, -
говорю, - и меня-то конфузишь. Это вещь сторублевая; а мне тебя таким
подарком отдарить, пожалуй, и сил не хватит.
- Ну, - говорит, - дядюшка, этого нельзя сказать: я вам столько обязан,
что мне долго еще не отдариться. Вот вы, говорит, и в теперешнее отсутствие
мое обязали мою жену. Поверьте, говорит, все это чувствую и умею ценить.
Убедил меня таким манером: принял я.
- Когда уж о подарках речь зашла, - продолжал он, - так, - говорит,
обращаясь к супруге своей, - похвастайся и ты, друг мой, и покажи, какие
тебе привез.
Она взглянула на меня и потупилась, однако велела горничной подать.
Приносят: первое - шляпка; я таких, ей-богу, и не видывал ни прежде, ни
после: точно воздушная, а цветы, совершенно как живые, так бы и понюхал; тут
бурнус, очень какой-то нарядный; кусков пять или шесть материй разных на
платье. Осматриваю я все это.
- Хорошо, - говорю, - очень хорошо.
- А вот, - говорит, - кой-что и для дома, дядюшка: вот, - говорит, -
очень любопытные вещи.
И сам своими руками раскрывает один из ящиков. Я