Фарфоровский дома? - спросил ее Иосаф.
- Дома, - отвечала баба.
Он пошел было на парадное крыльцо.
- Не туда, с заднего ступайте! - научила его баба.
Иосаф взошел по развалившейся лесенке на заднее крыльцо и попал прямо в
темную переднюю. Чтобы дать о себе знать, он прокашлянул, но ответа не
последовало. Он еще раз кашлянул, снова то же; а между тем у него чем-то уже
сильно ело глаза, так что слезы даже показались.
"Что за черт такой", - подумал про себя Иосаф и что есть силы начал
стучать ногами.
- Кто там? - послышался, наконец, из соседней комнаты разбитый голос, и
вслед за тем дверь из нее отворилась, и в нее выглянул белокурый, мозглявый
старичок, с поднятыми вверх тараканьими усами, в худеньком, стареньком
беличьем халате.
- Ферапонтов из Приказа! - объяснил ему Иосаф.
- А! Ну войдите, войдите, - сказал старичок и впустил его.
Первое, что бросилось Ферапонтову в глаза, - это стоявшие на столике
маленькие, как бы аптекарские вески, а в углу, на комоде, помещался весь
домашний скарб хозяина: грязный самоваришко, две-три полинялые чашки, около
полдюжины обгрызанных и треснувших тарелок. По другой стене стоял диван с
глубоко просиженным к одному краю местом.
- Да! Так вот как! - сказал старичок, садясь именно на это просиженное
место и утирая кулаком свои слезливые и как бы воспаленные глаза.
- Вот как-с, да! - отвечал ему в тон Иосаф и тоже сел и утер слезы.
- Это вы от луку плачете? У меня тут лук в наугольной сушится, - сказал
ему хозяин, как-то кисло усмехаясь.
- Зачем же тут? Разве нет другого места? - спросил было Ферапонтов.
- А где же? В каком месте? - возразил Фарфоровский и уже злобно
оскалился.
Как ни много Иосаф слышал об этом чудаке, однако почти с удивлением
смотрел на его сморщенное и изнуренное лицо, на его костлявые и в то же
время красные, с совершенно обкусанными ногтями, руки. Собственно по чину
Фарфоровский был даже статский советник и некогда переселился в губернию из
Петербурга, но всюду являлся каким-то несчастным: оборванный, перепачканный.
Не столько, кажется, скупец, сколько человек мнительный, он давно уже купил
себе этот старый домишко и с тех пор поправки свои в нем ограничил только
тем, что поставил по крайней мере до шести подпорок в своей обитаемой
комнате, и то единственно из опасения, чтобы в ней не обвалился потолок и не
придавил его. В жаркий майский день Иосаф нашел его, как мы видели, в
меховом тулупчике, и сверх того он еще беспрестанно боялся, что его отравят,
и для этого каждое скудное блюдо, которое подавала ему его единственная
прислужница-кухарка, он заставлял ее само„ прежде пробовать. Покупая
какую-нибудь ничтожную вещь, он десять раз придумывал, давал за нее цену,
отпирался потом; иногда, купив совсем, снова возвращался в лавку и умолял,
чтобы ее взяли назад, говоря, что он ошибся. Дрожа каждую минуту, чтобы его
не обокрали, он всю дрянь держал у себя в доме, даже дрова хранил в зале.
Лук сушился в наугольной по той же причине. В отношении денег он более
всего, кажется, предпочитал государственные кредитные установления, как
самые уже верные хранилища, а потому в Приказ обыкновенно бегал по нескольку
раз в неделю, внося то сто, то двести рублей, и даже иногда не брезговал
сохранной книжкой, кладя под нее по целковому, по полтиннику.
- Вот вы вс„ жаловалис
- Дома, - отвечала баба.
Он пошел было на парадное крыльцо.
- Не туда, с заднего ступайте! - научила его баба.
Иосаф взошел по развалившейся лесенке на заднее крыльцо и попал прямо в
темную переднюю. Чтобы дать о себе знать, он прокашлянул, но ответа не
последовало. Он еще раз кашлянул, снова то же; а между тем у него чем-то уже
сильно ело глаза, так что слезы даже показались.
"Что за черт такой", - подумал про себя Иосаф и что есть силы начал
стучать ногами.
- Кто там? - послышался, наконец, из соседней комнаты разбитый голос, и
вслед за тем дверь из нее отворилась, и в нее выглянул белокурый, мозглявый
старичок, с поднятыми вверх тараканьими усами, в худеньком, стареньком
беличьем халате.
- Ферапонтов из Приказа! - объяснил ему Иосаф.
- А! Ну войдите, войдите, - сказал старичок и впустил его.
Первое, что бросилось Ферапонтову в глаза, - это стоявшие на столике
маленькие, как бы аптекарские вески, а в углу, на комоде, помещался весь
домашний скарб хозяина: грязный самоваришко, две-три полинялые чашки, около
полдюжины обгрызанных и треснувших тарелок. По другой стене стоял диван с
глубоко просиженным к одному краю местом.
- Да! Так вот как! - сказал старичок, садясь именно на это просиженное
место и утирая кулаком свои слезливые и как бы воспаленные глаза.
- Вот как-с, да! - отвечал ему в тон Иосаф и тоже сел и утер слезы.
- Это вы от луку плачете? У меня тут лук в наугольной сушится, - сказал
ему хозяин, как-то кисло усмехаясь.
- Зачем же тут? Разве нет другого места? - спросил было Ферапонтов.
- А где же? В каком месте? - возразил Фарфоровский и уже злобно
оскалился.
Как ни много Иосаф слышал об этом чудаке, однако почти с удивлением
смотрел на его сморщенное и изнуренное лицо, на его костлявые и в то же
время красные, с совершенно обкусанными ногтями, руки. Собственно по чину
Фарфоровский был даже статский советник и некогда переселился в губернию из
Петербурга, но всюду являлся каким-то несчастным: оборванный, перепачканный.
Не столько, кажется, скупец, сколько человек мнительный, он давно уже купил
себе этот старый домишко и с тех пор поправки свои в нем ограничил только
тем, что поставил по крайней мере до шести подпорок в своей обитаемой
комнате, и то единственно из опасения, чтобы в ней не обвалился потолок и не
придавил его. В жаркий майский день Иосаф нашел его, как мы видели, в
меховом тулупчике, и сверх того он еще беспрестанно боялся, что его отравят,
и для этого каждое скудное блюдо, которое подавала ему его единственная
прислужница-кухарка, он заставлял ее само„ прежде пробовать. Покупая
какую-нибудь ничтожную вещь, он десять раз придумывал, давал за нее цену,
отпирался потом; иногда, купив совсем, снова возвращался в лавку и умолял,
чтобы ее взяли назад, говоря, что он ошибся. Дрожа каждую минуту, чтобы его
не обокрали, он всю дрянь держал у себя в доме, даже дрова хранил в зале.
Лук сушился в наугольной по той же причине. В отношении денег он более
всего, кажется, предпочитал государственные кредитные установления, как
самые уже верные хранилища, а потому в Приказ обыкновенно бегал по нескольку
раз в неделю, внося то сто, то двести рублей, и даже иногда не брезговал
сохранной книжкой, кладя под нее по целковому, по полтиннику.
- Вот вы вс„ жаловалис