провожая своего арестанта в офицерскую комнату, которая, как
водится, имела железную решетку в окне; стены ее, когда-то давно уже, должно
быть, покрашенные желтой краской, были по всевозможным местам исписаны
карандашом, заплеваны и перепачканы раздавленными клопами. Деревянная
кровать, с голыми и ничем не покрытыми досками, тоже, по-видимому, была
обильным вместилищем разнообразных насекомых. Из полупритворенных дверей в
темном углу следующей комнаты виднелось несколько мрачных солдатских
физиономий. Чувствуемый оттуда запах махорки и какими-то прокислыми щами
делали почти невыносимым жизнь в этом месте. Иосаф сел и задумался. Всего
грустней ему было то, что он три дня не увидит своего божества; но в это
время вдруг на плацформе послышался нежный женский голос. Иосаф задрожал, и
вслед же за тем в комнату вошла Эмилия, в белом платье, в белой шляпке и
белом бурнусе, совершенно как бы фея, прилетевшая посетить его в темнице.
Иосаф мог встретить ее только каким-то не совсем искренним смехом.
- Боже мой, что такое с вами? - говорила Эмилия с беспокойством.
- Так, ничего-с! - отвечал Иосаф, продолжая смеяться.
- Как ничего! Брат сейчас был в Приказе, там говорят, что вас посадили
за мое дело! - возразила Эмилия и с заметным чувством брезгливости присела
на кровать.
- Ничего-с, так себе, потешиться захотели... - отвечал Иосаф. - Все
ведь мы-с, чиновники, таковы!.. Не то, чтобы сделать что-нибудь для кого, а
нельзя ли каждого стеснить и сдавить... точно войско какое, пришли в
завоеванное государство и полонили всех.
- О нет, вы не такой! - говорила Эмилия, смотря на него почти с
нежностью.
- Я вас прошу и умоляю, - продолжал Иосаф, прижимая руку к сердцу, -
только об одном: не беспокоиться о вашем деле. Я для вас жизнию готов
пожертвовать.
- Да, вы чудный человек, - подхватила Эмилия и задумалась.
Иосаф молча глядел на нее: сколько бы ему хотелось и надо было сказать
ей, но ничего, однако, не осмеливался. Эмилия, наконец, встала.
- Как здесь нехорошо... грязно... - проговорила она и вздумала было
прочесть одну из надписей на стенке, но в ту же минуту сконфузилась и
отвернулась. - Прощайте, мой друг! Я буду еще у вас, - сказала она.
Иосаф по обыкновению поспешил поцеловать у нее ручку, и при этом она
уже чмокнула его не в темя, не в щеку даже, но Иосаф так успел пригнать, что
прямо в губы.
- О, какой вы хитрый, вы умеете воровать поцелуи! - проговорила она,
вся вспыхнув, и проворно убежала.
Иосаф в восторге упал на диван и закрыл себе лицо руками.
IX
Дня через два после того Ферапонтов шел по одному из самых глухих
переулков. Почти уже на выезде из города он остановился перед старым,
полуразвалившимся деревянным домом, с заколоченными наполовину окнами и с
затворенною калиткою. Иосаф торкнулся было в нее; но оказалось, что она была
заперта. Зная, вероятно, хорошо обычай хозяина, он обошел дом кругом и,
перескочив, на задней его стороне, через невысокий забор, очутился в
огромнейшем огороде, наглухо заросшем капустою, картофелем и морковью.
Пройдя его, он вышел на двор, на котором то тут, то там виднелись почти с
отвалившимися углами надворные строения. У колодца, перед колодой,
неопрятная баба мыла себе судомойкой ноги.
- Клим Захарыч
водится, имела железную решетку в окне; стены ее, когда-то давно уже, должно
быть, покрашенные желтой краской, были по всевозможным местам исписаны
карандашом, заплеваны и перепачканы раздавленными клопами. Деревянная
кровать, с голыми и ничем не покрытыми досками, тоже, по-видимому, была
обильным вместилищем разнообразных насекомых. Из полупритворенных дверей в
темном углу следующей комнаты виднелось несколько мрачных солдатских
физиономий. Чувствуемый оттуда запах махорки и какими-то прокислыми щами
делали почти невыносимым жизнь в этом месте. Иосаф сел и задумался. Всего
грустней ему было то, что он три дня не увидит своего божества; но в это
время вдруг на плацформе послышался нежный женский голос. Иосаф задрожал, и
вслед же за тем в комнату вошла Эмилия, в белом платье, в белой шляпке и
белом бурнусе, совершенно как бы фея, прилетевшая посетить его в темнице.
Иосаф мог встретить ее только каким-то не совсем искренним смехом.
- Боже мой, что такое с вами? - говорила Эмилия с беспокойством.
- Так, ничего-с! - отвечал Иосаф, продолжая смеяться.
- Как ничего! Брат сейчас был в Приказе, там говорят, что вас посадили
за мое дело! - возразила Эмилия и с заметным чувством брезгливости присела
на кровать.
- Ничего-с, так себе, потешиться захотели... - отвечал Иосаф. - Все
ведь мы-с, чиновники, таковы!.. Не то, чтобы сделать что-нибудь для кого, а
нельзя ли каждого стеснить и сдавить... точно войско какое, пришли в
завоеванное государство и полонили всех.
- О нет, вы не такой! - говорила Эмилия, смотря на него почти с
нежностью.
- Я вас прошу и умоляю, - продолжал Иосаф, прижимая руку к сердцу, -
только об одном: не беспокоиться о вашем деле. Я для вас жизнию готов
пожертвовать.
- Да, вы чудный человек, - подхватила Эмилия и задумалась.
Иосаф молча глядел на нее: сколько бы ему хотелось и надо было сказать
ей, но ничего, однако, не осмеливался. Эмилия, наконец, встала.
- Как здесь нехорошо... грязно... - проговорила она и вздумала было
прочесть одну из надписей на стенке, но в ту же минуту сконфузилась и
отвернулась. - Прощайте, мой друг! Я буду еще у вас, - сказала она.
Иосаф по обыкновению поспешил поцеловать у нее ручку, и при этом она
уже чмокнула его не в темя, не в щеку даже, но Иосаф так успел пригнать, что
прямо в губы.
- О, какой вы хитрый, вы умеете воровать поцелуи! - проговорила она,
вся вспыхнув, и проворно убежала.
Иосаф в восторге упал на диван и закрыл себе лицо руками.
IX
Дня через два после того Ферапонтов шел по одному из самых глухих
переулков. Почти уже на выезде из города он остановился перед старым,
полуразвалившимся деревянным домом, с заколоченными наполовину окнами и с
затворенною калиткою. Иосаф торкнулся было в нее; но оказалось, что она была
заперта. Зная, вероятно, хорошо обычай хозяина, он обошел дом кругом и,
перескочив, на задней его стороне, через невысокий забор, очутился в
огромнейшем огороде, наглухо заросшем капустою, картофелем и морковью.
Пройдя его, он вышел на двор, на котором то тут, то там виднелись почти с
отвалившимися углами надворные строения. У колодца, перед колодой,
неопрятная баба мыла себе судомойкой ноги.
- Клим Захарыч