у
тебя вс„ эти вечера.
- Нет, - говорит, - дядюшка, не совсем еще последнее время.
Поехал я: вместо "в карты поиграем" оказывается бал с музыкой.
Племянницы нет в гостиной, сидит одна только старуха.
- А молодая хозяйка, - спрашиваю, - где?
- У себя, - говорит, - дружок мой, в комнате, прихворнула что-то.
- Мудрено ли, - говорю, - в ее положении прихворнуть?
И вышел трубку себе спросить. У него, знаете, на вечерах заведено было
по-модному - сигары и папиросы курить, а трубки убирались в задние комнаты;
только вижу я, что горничные что-то суются, а больше всех Марья Алексеевна.
Спрашиваю ее:
- Что вы там бегаете?
- Чего, сударь, - отвечает она, - молодой барыне время приспело.
Вот тебе и сюрприз!
Возвращаюсь я в гостиную и нахожу, что сынок с матушкой преспокойно
совещаются, кого с кем в карты посадить.
- Дмитрий Никитич, - говорю, - не стыдно ли тебе: в то время, как ты
должен стоять пред образом и молиться, у тебя эти пиры да банкеты проклятые!
- Что же делать, - говорит, - дядюшка, никак этого не ожидал. Впрочем,
что же? Дом у меня большой, акушерка приехала.
- Ничего, - говорит, - дружок мой Митенька, не беспокойся, -
успокоивает его маменька, - только надобно, чтобы никто из посторонних не
знал, а бог милостив, Леночка всегда легко это переносит.
Так мне, знаете, оба они показались противны, что я не в состоянии был
даже вечера досидеть, уехал. Между тем на Дмитрия Никитича что-то стали с
некоторых пор взысканьица поступать по судам, частью еще старые - полковые,
а частью и здешние. Завод, по слухам, идет шибко и в большом объеме, только,
изволите видеть, от англичанина, а наш молодец всего в восьмой части; лес
губится, как только возможно: вместо одной, по предположению, просеки в год
валяют по пяти, мужиков с этой заготовкой и подвозкой дров от хлебопашества
отвели, платят им за это чистыми деньгами, они эти деньги пропивают.
Выстроенные мосты тоже не принимают: по свидетельству оказалось, что вместо
железных болтов вбиты деревянные; мастеровых по разным постройкам больно
плохо разделывают: кому пять, кому десять рублей недодается. Купец у нас тут
есть, всякой всячиной из съестных припасов торгует, приятель мне немножко,
приходит раз ко мне.
- Я, - говорит, - Иван Семеныч, к тебе с жалобой.
- Что такое? - говорю.
- Да вот видишь, - говорит, - твой племянничек задолжал у меня в лавке
на тысячу рублей да и не платится; посылал было этто к нему парня со счетом,
так дал только двадцать пять рублей, а малого-то разругал да велел еще
прогнать. Это ведь, говорит, нехорошо!
- Какое, - говорю, - хорошо!
- То-то, - говорит, - поговори ты ему, а не то я и в полицию на него
пойду.
Говорю я об этом Дмитрию Никитичу.
- О дядюшка, это такая скотина, - отвечает он мне, - что представить
трудно. Я очень сожалею, что у него кредитовался, потому что у него все
дрянь - гнилое и тухлое. Я теперь все буду из Ярославля выписывать.
- Это, - говорю, - как ты хочешь, делай; да старое-то надобно отдать.
- Подождет; у меня денег теперь нет. Отдам, когда будут.
По этому разговору у него, значит, нет денег. Но тем временем, извольте
заметить, губернатор к нам на ревизию сбирается. Как ему такой случай
пропустить? И тут же, не выходя из моей комнаты, вдруг мне говорит:
- Я, - говорит, - дядюшка, ехал
тебя вс„ эти вечера.
- Нет, - говорит, - дядюшка, не совсем еще последнее время.
Поехал я: вместо "в карты поиграем" оказывается бал с музыкой.
Племянницы нет в гостиной, сидит одна только старуха.
- А молодая хозяйка, - спрашиваю, - где?
- У себя, - говорит, - дружок мой, в комнате, прихворнула что-то.
- Мудрено ли, - говорю, - в ее положении прихворнуть?
И вышел трубку себе спросить. У него, знаете, на вечерах заведено было
по-модному - сигары и папиросы курить, а трубки убирались в задние комнаты;
только вижу я, что горничные что-то суются, а больше всех Марья Алексеевна.
Спрашиваю ее:
- Что вы там бегаете?
- Чего, сударь, - отвечает она, - молодой барыне время приспело.
Вот тебе и сюрприз!
Возвращаюсь я в гостиную и нахожу, что сынок с матушкой преспокойно
совещаются, кого с кем в карты посадить.
- Дмитрий Никитич, - говорю, - не стыдно ли тебе: в то время, как ты
должен стоять пред образом и молиться, у тебя эти пиры да банкеты проклятые!
- Что же делать, - говорит, - дядюшка, никак этого не ожидал. Впрочем,
что же? Дом у меня большой, акушерка приехала.
- Ничего, - говорит, - дружок мой Митенька, не беспокойся, -
успокоивает его маменька, - только надобно, чтобы никто из посторонних не
знал, а бог милостив, Леночка всегда легко это переносит.
Так мне, знаете, оба они показались противны, что я не в состоянии был
даже вечера досидеть, уехал. Между тем на Дмитрия Никитича что-то стали с
некоторых пор взысканьица поступать по судам, частью еще старые - полковые,
а частью и здешние. Завод, по слухам, идет шибко и в большом объеме, только,
изволите видеть, от англичанина, а наш молодец всего в восьмой части; лес
губится, как только возможно: вместо одной, по предположению, просеки в год
валяют по пяти, мужиков с этой заготовкой и подвозкой дров от хлебопашества
отвели, платят им за это чистыми деньгами, они эти деньги пропивают.
Выстроенные мосты тоже не принимают: по свидетельству оказалось, что вместо
железных болтов вбиты деревянные; мастеровых по разным постройкам больно
плохо разделывают: кому пять, кому десять рублей недодается. Купец у нас тут
есть, всякой всячиной из съестных припасов торгует, приятель мне немножко,
приходит раз ко мне.
- Я, - говорит, - Иван Семеныч, к тебе с жалобой.
- Что такое? - говорю.
- Да вот видишь, - говорит, - твой племянничек задолжал у меня в лавке
на тысячу рублей да и не платится; посылал было этто к нему парня со счетом,
так дал только двадцать пять рублей, а малого-то разругал да велел еще
прогнать. Это ведь, говорит, нехорошо!
- Какое, - говорю, - хорошо!
- То-то, - говорит, - поговори ты ему, а не то я и в полицию на него
пойду.
Говорю я об этом Дмитрию Никитичу.
- О дядюшка, это такая скотина, - отвечает он мне, - что представить
трудно. Я очень сожалею, что у него кредитовался, потому что у него все
дрянь - гнилое и тухлое. Я теперь все буду из Ярославля выписывать.
- Это, - говорю, - как ты хочешь, делай; да старое-то надобно отдать.
- Подождет; у меня денег теперь нет. Отдам, когда будут.
По этому разговору у него, значит, нет денег. Но тем временем, извольте
заметить, губернатор к нам на ревизию сбирается. Как ему такой случай
пропустить? И тут же, не выходя из моей комнаты, вдруг мне говорит:
- Я, - говорит, - дядюшка, ехал