ца или их дети, куда их девать? Или потом
мужик какой-нибудь бессемейный от старости или за хворостью обеднеет, его
берут в дворню; вот ведь как дворни большие составляются: почти по
необходимости.
- Стало быть, дядюшка, это богадельня?
- Как хочешь, - говорю, - называй, только не тяготись дворней. Это,
по-моему, грех; не разбогатеешь этим.
- Однако, - говорит, - дядюшка, при двухстах душах богадельня на сорок
человек велика. Впрочем, я о полевом хозяйстве упомянул только для примера,
чтобы показать вам, как оно при отце было безрасчетно; я на него и вниманья
не буду обращать, не стоит труда; пусть оно идет, как шло, лишь бы денег от
меня не требовало; но у меня другое в виду, здесь золотое дно - фабричное
производство; вот здесь в чем капитальная сила именья заключается.
- У отца твоего, - говорю, - был кирпичный завод, была и мельница, ты
же все это уничтожил.
- Ну что, дядюшка, об этом вздоре говорить: кирпичный завод, на котором
пять тысяч кирпичу выделывалось, и мельница, приносившая в год сто рублей и
сто раз в год ломавшаяся; тут может быть устроено что-нибудь посерьезнее.
- Что же такое, - говорю, - посерьезнее?
- Сию секунду-с объясню, - отвечает он мне с этаким одушевлением, так
что даже встал с дивана и начал ходить по комнате. - Известно ли, - говорит,
- вам, почтеннейший дядюшка, что у меня две тысячи десятин лесу? Это ведь
капитал, согласны с этим? Но какие же проценты получаю с этого капитала, не
угодно ли вам знать? Ни больше, ни меньше, как со старых моих сапогов.
- Что же делать! - говорю. - Сплавов здесь нет.
- О боже мой, сплавов! Мне и не нужно сплавов. Ко мне на дом все
приедут и купят; извольте заметить, что у меня две тысячи десятин. В здешней
полосе лес растет до своей нормальной величины двадцать пять лет;
следовательно, если я разобью свою дачу на двадцать пять просеков, то каждый
год могу, бесконечное число лет, вырубать восемьдесят десятин лесу и
свободно сжечь его для какого угодно вам фабричного дела.
- Это, - говорю, - так; но на фабричное дело, любезный Дмитрий Никитич,
надобно прежде положить капитал.
- Будут-с капиталы! Всякому купцу, который думает завести фабрику около
Москвы, где он должен будет платить по четыре рубля серебром за сажень дров,
конечно, выгоднее будет устроить фабрику у меня в именье, где я поставлю ему
за рубль серебра сажень, или, лучше сказать, я не дам этого никому, я сам
устрою завод - стеклянный, хрустальный, бумажный, какой вздумается, и
наперед знаю, что буду получать огромные барыши.
- Ну, барыши, - говорю, - еще впереди, ягнят по осени считают; а прежде
всего смотри, понимаешь ли ты хоть сколько-нибудь сам эти дела?
- Это вздор; за пятьсот - шестьсот целковых в год вы можете нанять
превосходного фабриканта, химика, машиниста, какого только вам надо! Вот бы
что, дядюшка, отцу моему следовало давно затеять, так именье бы стоило
чего-нибудь.
Слушаю я его, и такого-то, знаете, тумана напустил он мне в глаза этим
разговором! Говорит, пожалуй, ладно и неладно. Ехавши домой, переговариваю я
об этом с моей супругой.
- Из нашего Дмитрия Никитича, - говорю я, - вышел какой-то прожектер.
- Да, - отвечает она мне, - только все его эти прожекты, кажется, Елене
Петровне (то есть его супруге) очень неприятны, потому что, когда в гостиной
он тоже об этом рассказывал, так она
мужик какой-нибудь бессемейный от старости или за хворостью обеднеет, его
берут в дворню; вот ведь как дворни большие составляются: почти по
необходимости.
- Стало быть, дядюшка, это богадельня?
- Как хочешь, - говорю, - называй, только не тяготись дворней. Это,
по-моему, грех; не разбогатеешь этим.
- Однако, - говорит, - дядюшка, при двухстах душах богадельня на сорок
человек велика. Впрочем, я о полевом хозяйстве упомянул только для примера,
чтобы показать вам, как оно при отце было безрасчетно; я на него и вниманья
не буду обращать, не стоит труда; пусть оно идет, как шло, лишь бы денег от
меня не требовало; но у меня другое в виду, здесь золотое дно - фабричное
производство; вот здесь в чем капитальная сила именья заключается.
- У отца твоего, - говорю, - был кирпичный завод, была и мельница, ты
же все это уничтожил.
- Ну что, дядюшка, об этом вздоре говорить: кирпичный завод, на котором
пять тысяч кирпичу выделывалось, и мельница, приносившая в год сто рублей и
сто раз в год ломавшаяся; тут может быть устроено что-нибудь посерьезнее.
- Что же такое, - говорю, - посерьезнее?
- Сию секунду-с объясню, - отвечает он мне с этаким одушевлением, так
что даже встал с дивана и начал ходить по комнате. - Известно ли, - говорит,
- вам, почтеннейший дядюшка, что у меня две тысячи десятин лесу? Это ведь
капитал, согласны с этим? Но какие же проценты получаю с этого капитала, не
угодно ли вам знать? Ни больше, ни меньше, как со старых моих сапогов.
- Что же делать! - говорю. - Сплавов здесь нет.
- О боже мой, сплавов! Мне и не нужно сплавов. Ко мне на дом все
приедут и купят; извольте заметить, что у меня две тысячи десятин. В здешней
полосе лес растет до своей нормальной величины двадцать пять лет;
следовательно, если я разобью свою дачу на двадцать пять просеков, то каждый
год могу, бесконечное число лет, вырубать восемьдесят десятин лесу и
свободно сжечь его для какого угодно вам фабричного дела.
- Это, - говорю, - так; но на фабричное дело, любезный Дмитрий Никитич,
надобно прежде положить капитал.
- Будут-с капиталы! Всякому купцу, который думает завести фабрику около
Москвы, где он должен будет платить по четыре рубля серебром за сажень дров,
конечно, выгоднее будет устроить фабрику у меня в именье, где я поставлю ему
за рубль серебра сажень, или, лучше сказать, я не дам этого никому, я сам
устрою завод - стеклянный, хрустальный, бумажный, какой вздумается, и
наперед знаю, что буду получать огромные барыши.
- Ну, барыши, - говорю, - еще впереди, ягнят по осени считают; а прежде
всего смотри, понимаешь ли ты хоть сколько-нибудь сам эти дела?
- Это вздор; за пятьсот - шестьсот целковых в год вы можете нанять
превосходного фабриканта, химика, машиниста, какого только вам надо! Вот бы
что, дядюшка, отцу моему следовало давно затеять, так именье бы стоило
чего-нибудь.
Слушаю я его, и такого-то, знаете, тумана напустил он мне в глаза этим
разговором! Говорит, пожалуй, ладно и неладно. Ехавши домой, переговариваю я
об этом с моей супругой.
- Из нашего Дмитрия Никитича, - говорю я, - вышел какой-то прожектер.
- Да, - отвечает она мне, - только все его эти прожекты, кажется, Елене
Петровне (то есть его супруге) очень неприятны, потому что, когда в гостиной
он тоже об этом рассказывал, так она