было в его натуре поэтического, все эти
задержанные и разбитые в юности мечты и надежды, вся способность идти на
самоотвержение, - все это как бы сосредоточилось на этом божественном, по
его мнению, существе, служить которому рабски, беспротестно, он считал для
себя наиприятнейшим долгом и какой-то своей святой обязанностью.
VIII
Скрыпя перьями и шелестя, как мыши, бумагами, писала канцелярия Приказа
доклады, исходящие. Наружная дверь беспрестанно отворялась. Сначала было
ввалился в нее мужик в овчинном полушубке, которому, впрочем, следовало идти
к агенту общества "Кавказ", а он, по расспросам, попал в Приказ. Писцы,
конечно, сейчас же со смехом прогнали его.
После его вошла старушка мещанка, принесшая тоже положить в Приказ,
себе на погребение, десять целковеньких и по крайней мере с полчаса
пристававшая к Иосафу, отдадут ли ей эти деньги назад.
- Отдадут, отдадут, - отвечал он.
- Не обидьте уж, государь мой, меня, - говорила она и положила было ему
четвертачок на конторку.
- Поди, старый черт, что ты! - крикнул он и бросил ей деньги назад.
- Виновата, коли так, кормилец мой... - проговорила старуха и, подобрав
деньги, убралась.
Двери, наконец, снова отворились, и вошел непременный член с
озабоченным лицом и с портфелью под мышкой. Вся канцелярия вытянулась на
ноги, Иосаф тоже поднялся, чего он прежде никогда не делал. Член прошел в
присутствие. Ферапонтов тоже последовал за ним.
- Что, как-с? - спросил он, глядя на начальника.
- А на-те вот, посмотрите... полюбуйтесь, - отвечал тот и вынул из
портфеля журналы Приказа, разорванные на несколько клочков. - Ей-богу,
служить с ним невозможно! - продолжал старик, только что не плача. - Прямо
говорит: "Мошенники вы, взяточники!.. Кто, говорит, какой мерзавец писал
доклад?" - "Помилуйте, говорю, писал сам бухгалтер". - "На гауптвахту,
говорит, его; уморю его там". На гауптвахту велел вам идти на три дня.
Ступайте.
В продолжение этого рассказа Иосаф все более и более бледнел.
- Спасибо вам, благодарю - подо что подвели да насказали, - проговорил
он.
- Что же я тут виноват?.. Чем?
- Чем?.. Да! - проговорил Иосаф, почти что передразнивая начальника. -
Для вас, кажется, все было делано, а вы в каком-нибудь пустом делишке не
хотели удовольствия сделать. Благодарю вас!
- Что ж ты уж очень разблагодарствовался! - прикрикнул, наконец,
старик, приняв несколько начальнический тон. - Тебе сказано приказанье:
ступай на три дня на гауптвахту, - больше и разговаривать нечего!
- Это-то я знаю, что вы сумеете сделать, знаю это!.. - произнес почти с
бешенством Иосаф и ушел; но, выйдя на улицу и несколько успокоившись на
свежем воздухе, он даже рассмеялся своему положению: он сам должен был идти
и сказать, чтобы его наказали. Подойдя к гауптвахте, он решительно не
находился, что ему делать.
Однако его вывел из затруднения стоявший на плацу молоденький
гарнизонный офицерик, с какой-то необыкновенно глупой, круглой рожей и с
совершенно прямыми, огромными ушами, но тоже в каске, в шарфе и с значком на
груди.
- Что вам надо? - спросил он его строго.
- Меня на гауптвахту прислали, чтобы посадили, - отвечал Иосаф.
- А! Ступайте! Вероятно, за взяточки... хапнули этак немного, - говорил
юный дуралей,
задержанные и разбитые в юности мечты и надежды, вся способность идти на
самоотвержение, - все это как бы сосредоточилось на этом божественном, по
его мнению, существе, служить которому рабски, беспротестно, он считал для
себя наиприятнейшим долгом и какой-то своей святой обязанностью.
VIII
Скрыпя перьями и шелестя, как мыши, бумагами, писала канцелярия Приказа
доклады, исходящие. Наружная дверь беспрестанно отворялась. Сначала было
ввалился в нее мужик в овчинном полушубке, которому, впрочем, следовало идти
к агенту общества "Кавказ", а он, по расспросам, попал в Приказ. Писцы,
конечно, сейчас же со смехом прогнали его.
После его вошла старушка мещанка, принесшая тоже положить в Приказ,
себе на погребение, десять целковеньких и по крайней мере с полчаса
пристававшая к Иосафу, отдадут ли ей эти деньги назад.
- Отдадут, отдадут, - отвечал он.
- Не обидьте уж, государь мой, меня, - говорила она и положила было ему
четвертачок на конторку.
- Поди, старый черт, что ты! - крикнул он и бросил ей деньги назад.
- Виновата, коли так, кормилец мой... - проговорила старуха и, подобрав
деньги, убралась.
Двери, наконец, снова отворились, и вошел непременный член с
озабоченным лицом и с портфелью под мышкой. Вся канцелярия вытянулась на
ноги, Иосаф тоже поднялся, чего он прежде никогда не делал. Член прошел в
присутствие. Ферапонтов тоже последовал за ним.
- Что, как-с? - спросил он, глядя на начальника.
- А на-те вот, посмотрите... полюбуйтесь, - отвечал тот и вынул из
портфеля журналы Приказа, разорванные на несколько клочков. - Ей-богу,
служить с ним невозможно! - продолжал старик, только что не плача. - Прямо
говорит: "Мошенники вы, взяточники!.. Кто, говорит, какой мерзавец писал
доклад?" - "Помилуйте, говорю, писал сам бухгалтер". - "На гауптвахту,
говорит, его; уморю его там". На гауптвахту велел вам идти на три дня.
Ступайте.
В продолжение этого рассказа Иосаф все более и более бледнел.
- Спасибо вам, благодарю - подо что подвели да насказали, - проговорил
он.
- Что же я тут виноват?.. Чем?
- Чем?.. Да! - проговорил Иосаф, почти что передразнивая начальника. -
Для вас, кажется, все было делано, а вы в каком-нибудь пустом делишке не
хотели удовольствия сделать. Благодарю вас!
- Что ж ты уж очень разблагодарствовался! - прикрикнул, наконец,
старик, приняв несколько начальнический тон. - Тебе сказано приказанье:
ступай на три дня на гауптвахту, - больше и разговаривать нечего!
- Это-то я знаю, что вы сумеете сделать, знаю это!.. - произнес почти с
бешенством Иосаф и ушел; но, выйдя на улицу и несколько успокоившись на
свежем воздухе, он даже рассмеялся своему положению: он сам должен был идти
и сказать, чтобы его наказали. Подойдя к гауптвахте, он решительно не
находился, что ему делать.
Однако его вывел из затруднения стоявший на плацу молоденький
гарнизонный офицерик, с какой-то необыкновенно глупой, круглой рожей и с
совершенно прямыми, огромными ушами, но тоже в каске, в шарфе и с значком на
груди.
- Что вам надо? - спросил он его строго.
- Меня на гауптвахту прислали, чтобы посадили, - отвечал Иосаф.
- А! Ступайте! Вероятно, за взяточки... хапнули этак немного, - говорил
юный дуралей,