земле; а если бы его не было, так и жить
бы без моего друга не хотела".
Меня покойник назначил попечителем до совершеннолетия малолетка. Выждал
я первое время; но потом слышу, что француженка от Мити отходит, поссорилась
с маменькой. В чем это, думаю, у них вышло? Впрочем, та, отошедши, заезжает
ко мне. Спрашиваю ее:
- Что такое у вас?
- Помилуйте, - говорит, - Иван Семеныч, я в стольких домах жила, мне
везде детей поручали в полное распоряжение, и нигде еще я не употребляла во
зло этой доверенности; но, вы сами знаете, какой же я была гувернанткой в
доме Настасьи Дмитриевны? Я скорее была рабой ее Митеньки, и видит бог, что
сил моих больше недоставало. Этот мальчик до того уж простер свою дерзость
ко мне, что на днях нарочно облил все мое новенькое платье деревянным
маслом, и я просила Настасью Дмитриевну позволить мне только поставить его в
угол, она и этого не хотела сделать и мне же насказала самых обидных
колкостей.
Я только покачал головой. Что прикажете делать с подобной маменькой?
Еду к ней, и первое ее слово:
- Замечаете ли вы, братец, как Митенька у меня растет? Не правда ли,
какой красавчик?
И говорит это, знаете, при самом мальчике, который тут стоит и
которому, как заметно по лицу, очень приятны эти слова, носенок так вверх и
дерет.
- Вижу, - говорю, - сестрица, и радуюсь, но ведь это что же? Рост бог
дает всем, а теперь, по-моему, главное надобно подумать о воспитании его.
Гувернантка от вас отошла, учителя тоже никакого нет, не пора ли его
пристроить в казенное заведение?
- Ах, нет, - говорит, - братец, я теперь и думать об этом не смею: вы
не поверите, как он слаб здоровьем; прежде я должна его здоровье еще
поправить.
Я усмехнулся: малый, как кровь с молоком, здоровее меня.
- Я, - говорю, - сестрица, не вижу, чтобы он был особенно слаб или
нездоров; это пустяки, тебе так мерещится, и не знаю, известно ли тебе, что
покойный брат его записал в Морской корпус, куда он, вероятно скоро и будет
принят, а потому я советовал бы отправить его в Петербург, хоть покуда
приготовить немного.
Вся побледнела от этих слов.
- Нет, - говорит, - братец, я решительно не хочу отдать его в корпус:
при его комплекции... там такая строгость!
- Да что же такое, - говорю, - моя милая, комплекция и строгость! Там
воспитываются дети понежней и получше наших с тобою.
- Ни за что на свете: должен будет поступить в военную службу,
куда-нибудь зашлют, пошлют в сражение, убьют; у меня при одном воображении
об этом делается лихорадка.
- Эти еще сражения, - говорю, - сударыня, далеко впереди, а теперь
надобно хлопотать, чтоб он не остался безграмотным недорослем.
- Братец, - перебила она, - позволь мне тебя просить предоставить мне
самой думать о воспитании моего сына. Худа ли, хороша ли, но я мать, и ты,
как мужчина, не можешь понять материнских чувств. Я решилась во всю мою
жизнь не расставаться с ним; в этом мое единственное блаженство. Теперь я
наняла для него гувернера.
Меня это уж взорвало, знаете.
- Желаю, - говорю, - тебе, сударыня, наслаждаться этим блаженством. С
твоими гувернерами смотри только не вынянчай себе на шею болвана.
- Равным образом, братец, болванами могут быть и ваши дети, - говорит
она мне наоборот, чтобы уколоть меня.
Уезжаю я. Гувернер, говорят, приехал, францу
бы без моего друга не хотела".
Меня покойник назначил попечителем до совершеннолетия малолетка. Выждал
я первое время; но потом слышу, что француженка от Мити отходит, поссорилась
с маменькой. В чем это, думаю, у них вышло? Впрочем, та, отошедши, заезжает
ко мне. Спрашиваю ее:
- Что такое у вас?
- Помилуйте, - говорит, - Иван Семеныч, я в стольких домах жила, мне
везде детей поручали в полное распоряжение, и нигде еще я не употребляла во
зло этой доверенности; но, вы сами знаете, какой же я была гувернанткой в
доме Настасьи Дмитриевны? Я скорее была рабой ее Митеньки, и видит бог, что
сил моих больше недоставало. Этот мальчик до того уж простер свою дерзость
ко мне, что на днях нарочно облил все мое новенькое платье деревянным
маслом, и я просила Настасью Дмитриевну позволить мне только поставить его в
угол, она и этого не хотела сделать и мне же насказала самых обидных
колкостей.
Я только покачал головой. Что прикажете делать с подобной маменькой?
Еду к ней, и первое ее слово:
- Замечаете ли вы, братец, как Митенька у меня растет? Не правда ли,
какой красавчик?
И говорит это, знаете, при самом мальчике, который тут стоит и
которому, как заметно по лицу, очень приятны эти слова, носенок так вверх и
дерет.
- Вижу, - говорю, - сестрица, и радуюсь, но ведь это что же? Рост бог
дает всем, а теперь, по-моему, главное надобно подумать о воспитании его.
Гувернантка от вас отошла, учителя тоже никакого нет, не пора ли его
пристроить в казенное заведение?
- Ах, нет, - говорит, - братец, я теперь и думать об этом не смею: вы
не поверите, как он слаб здоровьем; прежде я должна его здоровье еще
поправить.
Я усмехнулся: малый, как кровь с молоком, здоровее меня.
- Я, - говорю, - сестрица, не вижу, чтобы он был особенно слаб или
нездоров; это пустяки, тебе так мерещится, и не знаю, известно ли тебе, что
покойный брат его записал в Морской корпус, куда он, вероятно скоро и будет
принят, а потому я советовал бы отправить его в Петербург, хоть покуда
приготовить немного.
Вся побледнела от этих слов.
- Нет, - говорит, - братец, я решительно не хочу отдать его в корпус:
при его комплекции... там такая строгость!
- Да что же такое, - говорю, - моя милая, комплекция и строгость! Там
воспитываются дети понежней и получше наших с тобою.
- Ни за что на свете: должен будет поступить в военную службу,
куда-нибудь зашлют, пошлют в сражение, убьют; у меня при одном воображении
об этом делается лихорадка.
- Эти еще сражения, - говорю, - сударыня, далеко впереди, а теперь
надобно хлопотать, чтоб он не остался безграмотным недорослем.
- Братец, - перебила она, - позволь мне тебя просить предоставить мне
самой думать о воспитании моего сына. Худа ли, хороша ли, но я мать, и ты,
как мужчина, не можешь понять материнских чувств. Я решилась во всю мою
жизнь не расставаться с ним; в этом мое единственное блаженство. Теперь я
наняла для него гувернера.
Меня это уж взорвало, знаете.
- Желаю, - говорю, - тебе, сударыня, наслаждаться этим блаженством. С
твоими гувернерами смотри только не вынянчай себе на шею болвана.
- Равным образом, братец, болванами могут быть и ваши дети, - говорит
она мне наоборот, чтобы уколоть меня.
Уезжаю я. Гувернер, говорят, приехал, францу