а мой кончает своим порядком курс и
поступает в Демидовское{354}, и пишет мне, между прочим, что Дмитрий Никитич
тоже не хочет учиться в гимназии и поступает в Демидовское из четвертого
класса; самолюбие, знаете, разыгралось! Не хочется от сверстников отстать;
только дурно, что прямо не принимают, надо наперед приготовиться. Нанимает
ему маменька самого лучшего профессора за тысячу рублей. Ради этих расходов
большая часть имения закладывается. Год проходит, тысяча заплачена; но
наступает экзамен, и малый наш хоть бы в одном предмете выдержал.
Демидовское, значит, не годится; переезжают в Москву, в университет
поступать; ждем, не будет ли там толку, но и там не понравилось. Получаю я
от нее преотчаянное письмо: пишет, что Митенька учиться больше не желает,
потому что ходил в университет вольным слушателем и что все уж узнал, чему
там учат, а что теперь намерен поступить в военную службу, в гусары.
"Представьте, братец, мое ужасное положение, - прибавляет она, - чего всегда
прежде опасалась, то должно исполниться; только и надежды на бога да на вас.
Не напишете ли вы Митеньке письмо, не отсоветуете ли вы ему идти в военную
службу, а поступить в депутатское собрание?"
Подумал я, порассудил, потолковал с женою. "Что же, думаем,
отсоветовать, для чего и для какой цели!" - и ответил ей таким образом, что
по желанию твоему, милая сестрица, я не пишу Дмитрию, ибо это совершенно
бесполезно. Он от самого своего рождения никого и ни в чем еще не
послушался; а за намерение его идти в военную службу надобно благодарить
бога, потому что там его по крайней мере повымуштруют и порастрясут ему
матушкины ватрушки; но полагал бы только с своей стороны лучшим - поступить
ему в пехоту, так как в кавалерии служба дорога; записывать же его в
депутатское собрание - значит продолжать баловство и давать ему возможность
бить баклуши. Думал, что за это письмо она по обыкновению рассердится;
однако нет. Нежданно-негаданно прикатила сама из Москвы, заезжает ко мне и
говорит, что, возложивши упование на господа бога, она решилась отпустить
Митю в службу и потому едет с ним в Малороссию, где и думает пожить, а "так
как, говорит, имение остается без всякого надзора, то умоляю тебя, друг мой,
принять его в свое распоряжение". Я только развел руками.
- Безрассудная, - говорю, - ты женщина, сестрица! Зачем же ты сама-то
едешь за этакую даль в твои лета? И как ты будешь жить с сыном-юнкером, и
где, по деревням, что ли, с ним, или в казармах? Знаешь ли ты, какого рода
эта жизнь?
Заткнула уши и слушать не хочет. Просидела, как на иголках, один вечер
и куда-то скрылась, больше уж и не видал; а сказывали, что целым обозом
уехала куда-то за Москву. Именье, однакож, принял и потом, видевши большие
во всем запущения, только, знаете, хотел было немного поустроить, не тут-то
было: через месяц какой-нибудь получаю от них письмо, умоляют, чтобы прислал
тысячу рублей серебром. Что угодно, пишут, могу из именья продать, только,
бога ради, не остановить, потому что без этого Митеньку в полк не принимают.
Делать нечего; взял и продал лучшую отхожую их пустошь, выслал им тысячу
рублей. Думаю, по крайней мере теперь поугомонятся. Ничего не бывало; как
начали, сударь мой, почти чрез каждую почту жарить меня: "Бесценный братец,
многоуважаемый дядюшка, вышлите денег, соберите оброки ил
поступает в Демидовское{354}, и пишет мне, между прочим, что Дмитрий Никитич
тоже не хочет учиться в гимназии и поступает в Демидовское из четвертого
класса; самолюбие, знаете, разыгралось! Не хочется от сверстников отстать;
только дурно, что прямо не принимают, надо наперед приготовиться. Нанимает
ему маменька самого лучшего профессора за тысячу рублей. Ради этих расходов
большая часть имения закладывается. Год проходит, тысяча заплачена; но
наступает экзамен, и малый наш хоть бы в одном предмете выдержал.
Демидовское, значит, не годится; переезжают в Москву, в университет
поступать; ждем, не будет ли там толку, но и там не понравилось. Получаю я
от нее преотчаянное письмо: пишет, что Митенька учиться больше не желает,
потому что ходил в университет вольным слушателем и что все уж узнал, чему
там учат, а что теперь намерен поступить в военную службу, в гусары.
"Представьте, братец, мое ужасное положение, - прибавляет она, - чего всегда
прежде опасалась, то должно исполниться; только и надежды на бога да на вас.
Не напишете ли вы Митеньке письмо, не отсоветуете ли вы ему идти в военную
службу, а поступить в депутатское собрание?"
Подумал я, порассудил, потолковал с женою. "Что же, думаем,
отсоветовать, для чего и для какой цели!" - и ответил ей таким образом, что
по желанию твоему, милая сестрица, я не пишу Дмитрию, ибо это совершенно
бесполезно. Он от самого своего рождения никого и ни в чем еще не
послушался; а за намерение его идти в военную службу надобно благодарить
бога, потому что там его по крайней мере повымуштруют и порастрясут ему
матушкины ватрушки; но полагал бы только с своей стороны лучшим - поступить
ему в пехоту, так как в кавалерии служба дорога; записывать же его в
депутатское собрание - значит продолжать баловство и давать ему возможность
бить баклуши. Думал, что за это письмо она по обыкновению рассердится;
однако нет. Нежданно-негаданно прикатила сама из Москвы, заезжает ко мне и
говорит, что, возложивши упование на господа бога, она решилась отпустить
Митю в службу и потому едет с ним в Малороссию, где и думает пожить, а "так
как, говорит, имение остается без всякого надзора, то умоляю тебя, друг мой,
принять его в свое распоряжение". Я только развел руками.
- Безрассудная, - говорю, - ты женщина, сестрица! Зачем же ты сама-то
едешь за этакую даль в твои лета? И как ты будешь жить с сыном-юнкером, и
где, по деревням, что ли, с ним, или в казармах? Знаешь ли ты, какого рода
эта жизнь?
Заткнула уши и слушать не хочет. Просидела, как на иголках, один вечер
и куда-то скрылась, больше уж и не видал; а сказывали, что целым обозом
уехала куда-то за Москву. Именье, однакож, принял и потом, видевши большие
во всем запущения, только, знаете, хотел было немного поустроить, не тут-то
было: через месяц какой-нибудь получаю от них письмо, умоляют, чтобы прислал
тысячу рублей серебром. Что угодно, пишут, могу из именья продать, только,
бога ради, не остановить, потому что без этого Митеньку в полк не принимают.
Делать нечего; взял и продал лучшую отхожую их пустошь, выслал им тысячу
рублей. Думаю, по крайней мере теперь поугомонятся. Ничего не бывало; как
начали, сударь мой, почти чрез каждую почту жарить меня: "Бесценный братец,
многоуважаемый дядюшка, вышлите денег, соберите оброки ил