з какой-то. У нас в городе
пробыл двое суток и все это время в нашем дрянном трактиришке, с двумя
выгнанными приказными, пил и играл на бильярде; и те его на прощанье отдули
киями, потому что он проигрался, напил, наел, а расплатиться нечем. Славный,
вижу, малый, но так как невестушка на меня изволит сердиться: ни сама не
ездит, ни пишет, ни людям не велит заходить, стало быть, я ничего не мог
сделать. Однако через год или меньше после этого времени вдруг она приезжает
ко мне и с Митенькой, которому, заметьте, уже лет четырнадцать стукнуло.
Очень рад, конечно.
- Я, - говорит, - братец, Митеньку в гимназию везу.
- Доброе, - говорю, - дело: нынче в гимназиях очень хорошо учат. А что
же, прибавляю, гувернер твой?
- Ах, - говорит, - братец, не говорите мне про этого человека. Это
чудовище какое-то! Как я за ним вначале ни ухаживала - лелеяла его, можно
сказать; он ничего этого не оценил. Вообрази, мой дружок, он Митю, который
именно как младенец еще невинен, начал по ночам возить с собой на мужицкие
поседки. Я как узнала, так и обмерла; и как, надобно сказать, ребенок кроток
и благороден: он никак мне про своего учителя не хотел открыть этого.
Я рассмеялся.
- Славный, - говорю, - наставник.
- Ужасный, - говорит, - братец, человек! Но это еще не все; ты
посмейся, он даже мне вздумал делать куры{344}.
- Вот видишь ли, - говорю, - сестрица: ты тогда на меня сердилась, а,
значит, я говорил правду. Хорошие гувернеры дороги, да к тебе в деревню и не
поедут; а шарлатаны эти добру не научат.
- Вижу, - говорит, - голубчик мой, все теперь вижу и потому решилась
отдать Митю в гимназию, пускай тут учится; наймем квартиру, и сама с ним
буду жить.
- Зачем же сама-то жить! Это уж, говорю, по-моему, и лишнее бы.
- Отчего же, - говорит, - дружок мой, лишнее? Чей же, говорит, надзор
может быть лучше, как не самой матери?
- Это так, - говорю, - только не твой, моя милая сестрица; я знаю
наперед: Митенька, например, заленится в класс идти; а ты, вместо того чтобы
принудить его, еще сама его оставишь, будешь ко всем учителям ездить да
кланяться; а он на это станет надеяться, а потому учиться-то не будет и
станет шалить.
- Что это, братец, ты всегда был для меня каким-то злым пророком; бог с
тобой! Я этого переменить не могу, так уж решилась!
- Ваше дело, - говорю, - как знаете, так и делайте.
Отправились. Живут там. Мой старший сын Петруша, ровесник Дмитрию-то,
тоже тогда в гимназии учился. Спрашиваю его, когда этак на каникулы
приезжает:
- Каково племянничек подвизается?
- Да что, - говорит, - папенька, все в третьем еще только классе: два
года не перешел.
- Что же, - говорю, - способностей, что ли, у него нет, или ленится?
- Нет, какое, - говорит, - способностей нет, ничего не занимается,
потому что некогда: все по маскарадам да по балам маменька возит, танцует
как большой; одна шуба, говорит, у него, папенька, лучшая во всей гимназии -
хорьковая, с бобровым воротником, у директора этакой нет, на вицмундире
сукно меньше как в двадцать рублей не носит, а штатского-то платья сколько!
Все в сюртуках да во фраках щеголяет. Лошадь у него отличная, чухонские сани
с полостью, и, когда в гимназию едет, всегда сам правит.
"Вот тебе и собственный надзор маменькин, - думаю, - хорош!" - Ну,
однако, с течением времени Петруш
пробыл двое суток и все это время в нашем дрянном трактиришке, с двумя
выгнанными приказными, пил и играл на бильярде; и те его на прощанье отдули
киями, потому что он проигрался, напил, наел, а расплатиться нечем. Славный,
вижу, малый, но так как невестушка на меня изволит сердиться: ни сама не
ездит, ни пишет, ни людям не велит заходить, стало быть, я ничего не мог
сделать. Однако через год или меньше после этого времени вдруг она приезжает
ко мне и с Митенькой, которому, заметьте, уже лет четырнадцать стукнуло.
Очень рад, конечно.
- Я, - говорит, - братец, Митеньку в гимназию везу.
- Доброе, - говорю, - дело: нынче в гимназиях очень хорошо учат. А что
же, прибавляю, гувернер твой?
- Ах, - говорит, - братец, не говорите мне про этого человека. Это
чудовище какое-то! Как я за ним вначале ни ухаживала - лелеяла его, можно
сказать; он ничего этого не оценил. Вообрази, мой дружок, он Митю, который
именно как младенец еще невинен, начал по ночам возить с собой на мужицкие
поседки. Я как узнала, так и обмерла; и как, надобно сказать, ребенок кроток
и благороден: он никак мне про своего учителя не хотел открыть этого.
Я рассмеялся.
- Славный, - говорю, - наставник.
- Ужасный, - говорит, - братец, человек! Но это еще не все; ты
посмейся, он даже мне вздумал делать куры{344}.
- Вот видишь ли, - говорю, - сестрица: ты тогда на меня сердилась, а,
значит, я говорил правду. Хорошие гувернеры дороги, да к тебе в деревню и не
поедут; а шарлатаны эти добру не научат.
- Вижу, - говорит, - голубчик мой, все теперь вижу и потому решилась
отдать Митю в гимназию, пускай тут учится; наймем квартиру, и сама с ним
буду жить.
- Зачем же сама-то жить! Это уж, говорю, по-моему, и лишнее бы.
- Отчего же, - говорит, - дружок мой, лишнее? Чей же, говорит, надзор
может быть лучше, как не самой матери?
- Это так, - говорю, - только не твой, моя милая сестрица; я знаю
наперед: Митенька, например, заленится в класс идти; а ты, вместо того чтобы
принудить его, еще сама его оставишь, будешь ко всем учителям ездить да
кланяться; а он на это станет надеяться, а потому учиться-то не будет и
станет шалить.
- Что это, братец, ты всегда был для меня каким-то злым пророком; бог с
тобой! Я этого переменить не могу, так уж решилась!
- Ваше дело, - говорю, - как знаете, так и делайте.
Отправились. Живут там. Мой старший сын Петруша, ровесник Дмитрию-то,
тоже тогда в гимназии учился. Спрашиваю его, когда этак на каникулы
приезжает:
- Каково племянничек подвизается?
- Да что, - говорит, - папенька, все в третьем еще только классе: два
года не перешел.
- Что же, - говорю, - способностей, что ли, у него нет, или ленится?
- Нет, какое, - говорит, - способностей нет, ничего не занимается,
потому что некогда: все по маскарадам да по балам маменька возит, танцует
как большой; одна шуба, говорит, у него, папенька, лучшая во всей гимназии -
хорьковая, с бобровым воротником, у директора этакой нет, на вицмундире
сукно меньше как в двадцать рублей не носит, а штатского-то платья сколько!
Все в сюртуках да во фраках щеголяет. Лошадь у него отличная, чухонские сани
с полостью, и, когда в гимназию едет, всегда сам правит.
"Вот тебе и собственный надзор маменькин, - думаю, - хорош!" - Ну,
однако, с течением времени Петруш