чем дело, и давай вместе с
маменькой баловать Митеньку; ну и бесподобно, значит; "не гувернантка, а
друг дома", рассказывается всем; другу дома, стало быть, надобно платить
вместо восьмисот тысячу. Между тем мальчишка подрастает, собой делается
прехорошенький и довольно острый на словах, но шалун и резвый, как вы только
можете себе представить. Восьмой год пошел, а за книгу лучше и не сажай,
по-французски болтает бойко, а русскую грамоту читает, как через пень колоду
валит, пишет каракулями, об арифметике и помину не было: вряд ли и
считать-то умел, но зато лакомиться, франтить - мастер! Целое утро будет
сидеть и не пошевелится, только завей ему волосы. Брат было пробовал сначала
говорить, да где тут? Она прямо ему сказала: "Если ты будешь, говорит,
кричать на Митеньку, так я не перенесу этого и безвременно лягу в могилу". И
не лгала в этом случае: я сам был свидетелем подобной сцены. Подавали водку,
только этот мальчуган, всего еще ему было не более четырех лет, подбежал, в
минуту налил с краями ровно рюмку да залпом всю и выпил. Брат, это увидевши,
взял его, так, больше для шутки, за ухо: "Вот тебе, говорит, вот тебе, рано
еще начинаешь", и так, знаете, легонько потянул его. Боже ты мой, как он
рявкнет, и побежал к матери.
- Что такое? Что такое?
Он ревет да кричит:
- Ой, папаша, ой, папаша меня прибил.
Унимают, конфект обещают, ничего не берет и, должно быть, от слез да от
водки-то побледнел этак, и дыханье у него захватило: и прошло, конечно,
сейчас же, но надобно было видеть, какая с маменькою сделалась истерика:
глаза остолбенели, рыдает, плачет, нас обоих бранит; видим, что она сама не
вольна над своими чувствами. Из этой кроткой, можно сказать, женщины точно
тигрицей какой сделалась; и это, сударь, каждый раз повторялось, как только
что коснется до Митеньки.
Тут Иван Семенович приостановился немного.
- Слабоват, видно, характером был ваш брат или уж очень любил свою
супругу, - заметил я ему.
- Любил он, конечно, ее любил, - отвечал он, - но не слепо; в других
случаях, как я вам и докладывал, не все делал по ней, и что до характера его
касается, так совершенно напротив - в этом отношении он был настоящий
семьянин: твердый, настойчивый, любил порядок, смолоду привык, чтобы все
делалось по нем, а тут ничего не мог сделать... Эх, милостивый государь, -
продолжал Иван Семенович, покачав головою, - я могу вам при этом повторить
слова того же покойного моего брата: "Супружество, - говаривал он, - есть
корабль, который, чтоб провести благополучно между всеми подводными камнями,
лоцману нужна не только опытность, но и счастие". Не знаю, конечно, успел ли
бы он впоследствии повести по-своему, потому что бог веку долгого не дал.
- Помер он?
- Да-с, действовали ли на него эти душевные неприятности, которые он
скрывал больше на сердце, так что из посторонних никто и не знал ничего, или
уж время пришло - удар хватил; сидел за столом, упал, ни слова не сказал и
умер. Этот проклятый паралич какая-то у нас общая помещичья болезнь; от
ленивой жизни, что ли, она происходит? Едят-то много, а другой еще и
выпивает; а моциону нет, кровь-то и накопляется.
- Что же, как вдова осталась? - перебил я, желая перейти к главному
сюжету рассказа.
- Очень была огорчена, - продолжал Иван Семенович. - "Один, говорит,
Митенька только привязывает меня к
маменькой баловать Митеньку; ну и бесподобно, значит; "не гувернантка, а
друг дома", рассказывается всем; другу дома, стало быть, надобно платить
вместо восьмисот тысячу. Между тем мальчишка подрастает, собой делается
прехорошенький и довольно острый на словах, но шалун и резвый, как вы только
можете себе представить. Восьмой год пошел, а за книгу лучше и не сажай,
по-французски болтает бойко, а русскую грамоту читает, как через пень колоду
валит, пишет каракулями, об арифметике и помину не было: вряд ли и
считать-то умел, но зато лакомиться, франтить - мастер! Целое утро будет
сидеть и не пошевелится, только завей ему волосы. Брат было пробовал сначала
говорить, да где тут? Она прямо ему сказала: "Если ты будешь, говорит,
кричать на Митеньку, так я не перенесу этого и безвременно лягу в могилу". И
не лгала в этом случае: я сам был свидетелем подобной сцены. Подавали водку,
только этот мальчуган, всего еще ему было не более четырех лет, подбежал, в
минуту налил с краями ровно рюмку да залпом всю и выпил. Брат, это увидевши,
взял его, так, больше для шутки, за ухо: "Вот тебе, говорит, вот тебе, рано
еще начинаешь", и так, знаете, легонько потянул его. Боже ты мой, как он
рявкнет, и побежал к матери.
- Что такое? Что такое?
Он ревет да кричит:
- Ой, папаша, ой, папаша меня прибил.
Унимают, конфект обещают, ничего не берет и, должно быть, от слез да от
водки-то побледнел этак, и дыханье у него захватило: и прошло, конечно,
сейчас же, но надобно было видеть, какая с маменькою сделалась истерика:
глаза остолбенели, рыдает, плачет, нас обоих бранит; видим, что она сама не
вольна над своими чувствами. Из этой кроткой, можно сказать, женщины точно
тигрицей какой сделалась; и это, сударь, каждый раз повторялось, как только
что коснется до Митеньки.
Тут Иван Семенович приостановился немного.
- Слабоват, видно, характером был ваш брат или уж очень любил свою
супругу, - заметил я ему.
- Любил он, конечно, ее любил, - отвечал он, - но не слепо; в других
случаях, как я вам и докладывал, не все делал по ней, и что до характера его
касается, так совершенно напротив - в этом отношении он был настоящий
семьянин: твердый, настойчивый, любил порядок, смолоду привык, чтобы все
делалось по нем, а тут ничего не мог сделать... Эх, милостивый государь, -
продолжал Иван Семенович, покачав головою, - я могу вам при этом повторить
слова того же покойного моего брата: "Супружество, - говаривал он, - есть
корабль, который, чтоб провести благополучно между всеми подводными камнями,
лоцману нужна не только опытность, но и счастие". Не знаю, конечно, успел ли
бы он впоследствии повести по-своему, потому что бог веку долгого не дал.
- Помер он?
- Да-с, действовали ли на него эти душевные неприятности, которые он
скрывал больше на сердце, так что из посторонних никто и не знал ничего, или
уж время пришло - удар хватил; сидел за столом, упал, ни слова не сказал и
умер. Этот проклятый паралич какая-то у нас общая помещичья болезнь; от
ленивой жизни, что ли, она происходит? Едят-то много, а другой еще и
выпивает; а моциону нет, кровь-то и накопляется.
- Что же, как вдова осталась? - перебил я, желая перейти к главному
сюжету рассказа.
- Очень была огорчена, - продолжал Иван Семенович. - "Один, говорит,
Митенька только привязывает меня к