и займите
где-нибудь". Только в том и письма состоят. Выслал еще раза два; терпение,
наконец, лопнуло, написал им предерзкое письмо. "Вероятно, вы, - пишу им, -
не умеете считать, что ожидаете оброков, когда они получены мною уже за
целый год вперед; а если вы, мои милые, думаете, что в вашей усадьбе или в
какой-нибудь из деревень ваших открыты золотые рудники, так вы ошибаетесь.
Нет у меня про вас больше денег". Осердились. Получаю на это ответ от одного
уж племянника, очень вежливый, но холодный. Извиняется, что обеспокоили меня
управлением имения, и потому его нынче поручают своему старосте. Ну, думаю,
мне же лучше: кума с возу, куму легче. Прошло таким делом года четыре - ни
слуху ни духу от моей родненьки; только один раз прогуливаюсь я по нашему
базару, вдруг, вижу, идет мне навстречу их ключница, Марья Алексеевна, в
своей по обыкновению заячьей китайской шубке, маленькой косынкой повязанная;
любимая, знаете, из всех людей покойным братом женщина и в самом деле этакая
преданная всему их семейству, скопидомка большая в хозяйстве, неглупая и
очень не прочь поговорить и посудить о господах, с кем знает, что можно.
- Марья Алексеевна, - говорю, - мое вам почтенье.
Она подошла ко мне и, как водится, поцеловала меня в плечо.
- Зачем и про что изволили пожаловать к нам в город?
- Запасов, сударь, - говорит, - кой-каких приехала закупить: чаю,
кофею, сахару для дому.
- Да что, сама, что ли, вздумала чайничать да кофейничать?
- Никак нет, сударь, для госпожи, - говорит.
- Как для госпожи? Барыня разве здесь?
- Как же, сударь, - говорит, - месяца полтора, как прибыли.
- Хорошо, - говорю, - а мне и весточки не дадите.
- Не можем, сударь, этого ничего знать, - говорит, - воля господская.
- Надолго ли же, - говорю, - приехала сестра?
- Да надо полагать, что на житье изволили прибыть.
- Что же за причина этому и как она с своим Митенькой решилась
расстаться?
Марья Алексеевна только покачала головой.
- На это, - говорит, - было большое желание Дмитрия Никитича, так как
они поступили уже в офицерский чин, стали маменьку просить, чтоб, чем жить
там при них и проживаться, лучше ехать в деревню и скопить что-нибудь для
них, но барыня и после этих слов еще, по своей привязанности, долго не
решались; а потом уж, видевши, что от них стало большое настояние, сделать
не по-ихнему не хотели, поехали-с. Не с теперешних, батюшка Иван Семеныч,
пор, - прибавляет она, - всякое слово Дмитрия Никитича закон для Настасьи
Дмитриевны было, сами изволите знать.
- Как не знать, - говорю, - только в этот раз, пожалуй, она и хорошо
сделала, что послушалась. Там, я думаю, в этой кочевой жизни немало
намаялись.
- Не без того, сударь; много было слухов и до вас, может, доходили.
Когда густо, а когда и пусто. Полковые господа - молодые! При деньгах, так
запотроев много, а нет, так денек-другой в кухне и огня не разводят:
готовить нечего; сами куда-нибудь в гости уедут, а старушка дома сидит и
терпит; но, как я, по моему глупому разуму, думаю, так оне и этим бы не
потяготились, тем, что теперь, как все это на наших глазах, так оне в
разлуке с ним больше убиваются. Если которая почта от Дмитрия Никитича писем
нет, так мы, ей-богу, не знаем, что и делать: так плачут, так плачут, что,
господи, откуда у них только эти слезы берутся. Расс
где-нибудь". Только в том и письма состоят. Выслал еще раза два; терпение,
наконец, лопнуло, написал им предерзкое письмо. "Вероятно, вы, - пишу им, -
не умеете считать, что ожидаете оброков, когда они получены мною уже за
целый год вперед; а если вы, мои милые, думаете, что в вашей усадьбе или в
какой-нибудь из деревень ваших открыты золотые рудники, так вы ошибаетесь.
Нет у меня про вас больше денег". Осердились. Получаю на это ответ от одного
уж племянника, очень вежливый, но холодный. Извиняется, что обеспокоили меня
управлением имения, и потому его нынче поручают своему старосте. Ну, думаю,
мне же лучше: кума с возу, куму легче. Прошло таким делом года четыре - ни
слуху ни духу от моей родненьки; только один раз прогуливаюсь я по нашему
базару, вдруг, вижу, идет мне навстречу их ключница, Марья Алексеевна, в
своей по обыкновению заячьей китайской шубке, маленькой косынкой повязанная;
любимая, знаете, из всех людей покойным братом женщина и в самом деле этакая
преданная всему их семейству, скопидомка большая в хозяйстве, неглупая и
очень не прочь поговорить и посудить о господах, с кем знает, что можно.
- Марья Алексеевна, - говорю, - мое вам почтенье.
Она подошла ко мне и, как водится, поцеловала меня в плечо.
- Зачем и про что изволили пожаловать к нам в город?
- Запасов, сударь, - говорит, - кой-каких приехала закупить: чаю,
кофею, сахару для дому.
- Да что, сама, что ли, вздумала чайничать да кофейничать?
- Никак нет, сударь, для госпожи, - говорит.
- Как для госпожи? Барыня разве здесь?
- Как же, сударь, - говорит, - месяца полтора, как прибыли.
- Хорошо, - говорю, - а мне и весточки не дадите.
- Не можем, сударь, этого ничего знать, - говорит, - воля господская.
- Надолго ли же, - говорю, - приехала сестра?
- Да надо полагать, что на житье изволили прибыть.
- Что же за причина этому и как она с своим Митенькой решилась
расстаться?
Марья Алексеевна только покачала головой.
- На это, - говорит, - было большое желание Дмитрия Никитича, так как
они поступили уже в офицерский чин, стали маменьку просить, чтоб, чем жить
там при них и проживаться, лучше ехать в деревню и скопить что-нибудь для
них, но барыня и после этих слов еще, по своей привязанности, долго не
решались; а потом уж, видевши, что от них стало большое настояние, сделать
не по-ихнему не хотели, поехали-с. Не с теперешних, батюшка Иван Семеныч,
пор, - прибавляет она, - всякое слово Дмитрия Никитича закон для Настасьи
Дмитриевны было, сами изволите знать.
- Как не знать, - говорю, - только в этот раз, пожалуй, она и хорошо
сделала, что послушалась. Там, я думаю, в этой кочевой жизни немало
намаялись.
- Не без того, сударь; много было слухов и до вас, может, доходили.
Когда густо, а когда и пусто. Полковые господа - молодые! При деньгах, так
запотроев много, а нет, так денек-другой в кухне и огня не разводят:
готовить нечего; сами куда-нибудь в гости уедут, а старушка дома сидит и
терпит; но, как я, по моему глупому разуму, думаю, так оне и этим бы не
потяготились, тем, что теперь, как все это на наших глазах, так оне в
разлуке с ним больше убиваются. Если которая почта от Дмитрия Никитича писем
нет, так мы, ей-богу, не знаем, что и делать: так плачут, так плачут, что,
господи, откуда у них только эти слезы берутся. Расс