Шамаеву
предложить сигару, который, в свою очередь, закурив ее, тоже не замедлил
угадать ценность ее происхождения.
- Причина этому, ваше сиятельство, - мы, владельцы, потому что мы
все-таки еще любим жить по старине: в нас совершенно нет ни коммерческого
духа, ни предприимчивости. Все мы очень похожи на одного жида, которого я
знал в Варшаве, который нажил огромное состояние и под старость лет с ума
сошел: не знал ни счету деньгам, ни употребления, а только сидел в своей
кладовой и дрожал, чтобы его не обокрали... Так и мы сидим у своих дач,
очень богатых, надобно сказать, и у своих шкатулок, у кого они есть, и
боимся рискнуть двадцатью пятью рублями серебром или срубить при порубке
лишнее бревно; ну как, думаешь, лес-то и не вырастет больше?
- В этом случае кому-нибудь одному надобно показать пример, - сказал
князь.
- И я так полагал, ваше сиятельство, и даже взялся быть этим примером,
и был жертвой. Сначала я думал делать на акциях, как делается это в других
местах; однако у меня их на сто целковых не раскупили. Я и на это не
посмотрел; имея каких-нибудь двести душ, устраивал два самых удобных, по
местным средствам, завода: сначала шло очень хорошо, а потом, при первых же
двух-трех неудачах, не имея запасных капиталов, не выдержал - и со страшным
убытком должен был бросить, тем более что постигло меня ничем не заменяемое
несчастие: лишился жены, заниматься сам ничем не мог.
Говоря последние слова, Шамаев поднял глаза к небу, вздохнул, потупился
и несколько времени молчал.
- Я, ваше сиятельство, - начал он потом, вставая и не совсем твердым
голосом, - хоть до сегодняшнего моего представления и не имел чести быть вам
знаком, но, наслышавшись о вашем добром и благородном сердце, решаюсь прямо
и смело обратиться к вашему милостивому покровительству.
- Что такое? - спросил князь.
- Так как теперь, ваше сиятельство, я не имею никакого особенного
занятия, а малютки сироты (при этом Шамаев опять вздохнул)... сироты мои,
малютки, - продолжал он, - требуют уже воспитания и невольно вынуждают меня
жить в городе с ними, и так как слышал я, что ваканция старшего чиновника
особых поручений при особе вашего сиятельства свободна, потому желал бы
занять эту должность и с своей стороны смею уверить, что оправдаю своей
службой доверие вашего сиятельства.
Князь, как большая часть мягких и добрых людей, был почти неспособен
отказывать просьбам, особенно так прямо и смело высказанным, как высказал
свою Шамаев, но в то же время он был настолько опытен и осторожен в службе,
чтобы не поддаться же сразу человеку, совершенно не зная, кто он и что он
такое.
- С большим удовольствием, - отвечал он, подумав, - но я это место уже
предполагал заместить другим, и если только он не будет желать, то...
Шамаев поклонился.
- Стало быть, ваше сиятельство, я могу иметь некоторую надежду?
- Очень, очень, - отвечал князь, раскланиваясь.
Шамаев еще раз, и довольно низко, поклонился и вышел.
Князь позвал меня.
- Что это за господин, не знаете ли вы? - спросил он.
Я отвечал, что не знаю.
- Но, вероятно, его кто-нибудь знает здесь в городе, кого бы я мог
спросить?
Я отвечал, что всего лучше спросить его дядю, исправника, который,
конечно, его хорошо знает и скажет правду.
- Прекрасно, - сказал князь, - вы едете в Кокин,
предложить сигару, который, в свою очередь, закурив ее, тоже не замедлил
угадать ценность ее происхождения.
- Причина этому, ваше сиятельство, - мы, владельцы, потому что мы
все-таки еще любим жить по старине: в нас совершенно нет ни коммерческого
духа, ни предприимчивости. Все мы очень похожи на одного жида, которого я
знал в Варшаве, который нажил огромное состояние и под старость лет с ума
сошел: не знал ни счету деньгам, ни употребления, а только сидел в своей
кладовой и дрожал, чтобы его не обокрали... Так и мы сидим у своих дач,
очень богатых, надобно сказать, и у своих шкатулок, у кого они есть, и
боимся рискнуть двадцатью пятью рублями серебром или срубить при порубке
лишнее бревно; ну как, думаешь, лес-то и не вырастет больше?
- В этом случае кому-нибудь одному надобно показать пример, - сказал
князь.
- И я так полагал, ваше сиятельство, и даже взялся быть этим примером,
и был жертвой. Сначала я думал делать на акциях, как делается это в других
местах; однако у меня их на сто целковых не раскупили. Я и на это не
посмотрел; имея каких-нибудь двести душ, устраивал два самых удобных, по
местным средствам, завода: сначала шло очень хорошо, а потом, при первых же
двух-трех неудачах, не имея запасных капиталов, не выдержал - и со страшным
убытком должен был бросить, тем более что постигло меня ничем не заменяемое
несчастие: лишился жены, заниматься сам ничем не мог.
Говоря последние слова, Шамаев поднял глаза к небу, вздохнул, потупился
и несколько времени молчал.
- Я, ваше сиятельство, - начал он потом, вставая и не совсем твердым
голосом, - хоть до сегодняшнего моего представления и не имел чести быть вам
знаком, но, наслышавшись о вашем добром и благородном сердце, решаюсь прямо
и смело обратиться к вашему милостивому покровительству.
- Что такое? - спросил князь.
- Так как теперь, ваше сиятельство, я не имею никакого особенного
занятия, а малютки сироты (при этом Шамаев опять вздохнул)... сироты мои,
малютки, - продолжал он, - требуют уже воспитания и невольно вынуждают меня
жить в городе с ними, и так как слышал я, что ваканция старшего чиновника
особых поручений при особе вашего сиятельства свободна, потому желал бы
занять эту должность и с своей стороны смею уверить, что оправдаю своей
службой доверие вашего сиятельства.
Князь, как большая часть мягких и добрых людей, был почти неспособен
отказывать просьбам, особенно так прямо и смело высказанным, как высказал
свою Шамаев, но в то же время он был настолько опытен и осторожен в службе,
чтобы не поддаться же сразу человеку, совершенно не зная, кто он и что он
такое.
- С большим удовольствием, - отвечал он, подумав, - но я это место уже
предполагал заместить другим, и если только он не будет желать, то...
Шамаев поклонился.
- Стало быть, ваше сиятельство, я могу иметь некоторую надежду?
- Очень, очень, - отвечал князь, раскланиваясь.
Шамаев еще раз, и довольно низко, поклонился и вышел.
Князь позвал меня.
- Что это за господин, не знаете ли вы? - спросил он.
Я отвечал, что не знаю.
- Но, вероятно, его кто-нибудь знает здесь в городе, кого бы я мог
спросить?
Я отвечал, что всего лучше спросить его дядю, исправника, который,
конечно, его хорошо знает и скажет правду.
- Прекрасно, - сказал князь, - вы едете в Кокин,