ы хоть сейчас, как бы не этакой башибузук сидел у
нас наверху. Этта вон при мне за пустую бумажонку на правителя канцелярии
взбесился: затопал... залопал... пена у рта... Тигр, а не человек.
- Да хоть бы он растигр был. Это дело правое... я и сам не
восьмиголовый какой... Нечего тут сомневаться-то, подписывайте! - проговорил
было Иосаф, привыкший почти безусловно командовать своим начальником.
Но старик на этот раз, однако, уперся.
- Нет, брат, как хочешь: доложить я доложу, а сам собой не могу, -
проговорил он.
Иосаф только сплюнул от досады и вышел было из присутствия; но вскоре
опять воротился.
- Пожалуйста, Михайло Петрович, подпишите, сделайте для меня хоть раз
это одолжение. Я еще никогда не просил вас ни о чем, - произнес он каким-то
жалобно умоляющим голосом.
- Только не это, брат, не это! - сказал старик окончательно решительным
тоном.
Не совсем уже ясно понимая сам дела и видя такое настояние от
бухгалтера, он прямо заподозрил, что тот, верно, хватил тут какой-нибудь
значительный куш и хочет теперь его подвести.
- Вот отсохни мой язык, коли так! - воскликнул вдруг Иосаф, крестясь и
показывая на образ. - Слова теперь не скажу вам ни по какому делу...
Подписывайте сами, как знаете.
- Ну что ж? Бог с тобой, - говорил старик растерявшись. Иосаф, сердито
хлопнув дверями, опять вышел и конец присутствия досидел, как на иголках.
Возвратясь домой, он тоже, кажется, решительно не знал, что с собою делать:
то ложился на диван, то в каком-то волнении вставал и начинал глядеть на
свой маленький дворик. Там на протянутой от погреба до забора веревке висели
и сушились его зимняя шинель, шуба, валеные сапоги и даже его осьмиклассный
мундир и треугольная шляпа. Несколько дальше в тени, около бани, двое
маленьких петушков старательнейшим образом производили между собою драку: по
крайней мере по получасу стояли они, лукаво не шевелясь и нахохлившись друг
перед другом, потом вдруг наскакивали друг на дружку, расскакивались и снова
уставляли головенки одна против другой; но ничто это не заняло, как бывало
прежде, Иосафа. Часов в семь он кликнул свою кухарку и велел себе дать
умываться. При этом он до такой степени тер себе шею, за ушами и фыркал, что
даже всю бабу забрызгал.
- Чтой-то больно уж сегодня размылись, - говорила она и принесла было
по обыкновению ему старые штаны.
- Давай новые, все давай новое, - проговорил Иосаф и, поставивши ногу
на стол, сам принялся себе чистить сапоги.
Надев потом фрак, он по крайней мере с полчаса причесывал бакенбарды,
вытащил из них до десятка седых волос, и затем, надев несколько набекрень
свою шляпу, вышел и прямейшим путем направил стопы свои к дому Дурындиных.
Там его встретили совершенно как родного: Эмилия показалась Иосафу еще
прелестнее; она одета была в черное шелковое платье. Талия ее до того была
тонка, что, казалось, он мог бы обхватить ее своими двумя огромными
пальцами; на ножках ее были надеты толстые на высоких каблуках ботинки,
которыми она, ходя, кокетливо постукивала. Бжестовский был тоже по
обыкновению разодет, но только несколько по-домашнему: он был в башмаках, в
широких шальварах, завязанных шелковым снурком, без жилета, но в отличнейшем
белье и, наконец, в коротеньком сереньком сюртучке, кругом выложенном
красным снурком. Иосаф даже и не предполагал ни
нас наверху. Этта вон при мне за пустую бумажонку на правителя канцелярии
взбесился: затопал... залопал... пена у рта... Тигр, а не человек.
- Да хоть бы он растигр был. Это дело правое... я и сам не
восьмиголовый какой... Нечего тут сомневаться-то, подписывайте! - проговорил
было Иосаф, привыкший почти безусловно командовать своим начальником.
Но старик на этот раз, однако, уперся.
- Нет, брат, как хочешь: доложить я доложу, а сам собой не могу, -
проговорил он.
Иосаф только сплюнул от досады и вышел было из присутствия; но вскоре
опять воротился.
- Пожалуйста, Михайло Петрович, подпишите, сделайте для меня хоть раз
это одолжение. Я еще никогда не просил вас ни о чем, - произнес он каким-то
жалобно умоляющим голосом.
- Только не это, брат, не это! - сказал старик окончательно решительным
тоном.
Не совсем уже ясно понимая сам дела и видя такое настояние от
бухгалтера, он прямо заподозрил, что тот, верно, хватил тут какой-нибудь
значительный куш и хочет теперь его подвести.
- Вот отсохни мой язык, коли так! - воскликнул вдруг Иосаф, крестясь и
показывая на образ. - Слова теперь не скажу вам ни по какому делу...
Подписывайте сами, как знаете.
- Ну что ж? Бог с тобой, - говорил старик растерявшись. Иосаф, сердито
хлопнув дверями, опять вышел и конец присутствия досидел, как на иголках.
Возвратясь домой, он тоже, кажется, решительно не знал, что с собою делать:
то ложился на диван, то в каком-то волнении вставал и начинал глядеть на
свой маленький дворик. Там на протянутой от погреба до забора веревке висели
и сушились его зимняя шинель, шуба, валеные сапоги и даже его осьмиклассный
мундир и треугольная шляпа. Несколько дальше в тени, около бани, двое
маленьких петушков старательнейшим образом производили между собою драку: по
крайней мере по получасу стояли они, лукаво не шевелясь и нахохлившись друг
перед другом, потом вдруг наскакивали друг на дружку, расскакивались и снова
уставляли головенки одна против другой; но ничто это не заняло, как бывало
прежде, Иосафа. Часов в семь он кликнул свою кухарку и велел себе дать
умываться. При этом он до такой степени тер себе шею, за ушами и фыркал, что
даже всю бабу забрызгал.
- Чтой-то больно уж сегодня размылись, - говорила она и принесла было
по обыкновению ему старые штаны.
- Давай новые, все давай новое, - проговорил Иосаф и, поставивши ногу
на стол, сам принялся себе чистить сапоги.
Надев потом фрак, он по крайней мере с полчаса причесывал бакенбарды,
вытащил из них до десятка седых волос, и затем, надев несколько набекрень
свою шляпу, вышел и прямейшим путем направил стопы свои к дому Дурындиных.
Там его встретили совершенно как родного: Эмилия показалась Иосафу еще
прелестнее; она одета была в черное шелковое платье. Талия ее до того была
тонка, что, казалось, он мог бы обхватить ее своими двумя огромными
пальцами; на ножках ее были надеты толстые на высоких каблуках ботинки,
которыми она, ходя, кокетливо постукивала. Бжестовский был тоже по
обыкновению разодет, но только несколько по-домашнему: он был в башмаках, в
широких шальварах, завязанных шелковым снурком, без жилета, но в отличнейшем
белье и, наконец, в коротеньком сереньком сюртучке, кругом выложенном
красным снурком. Иосаф даже и не предполагал ни