ва, протягивая ему руку,
и, когда он подал ей свою лапу, она крепко, крепко сжала ее.
У Иосафа начинало уж зеленеть в глазах. В это время вошел
лакей-казачок, в белых нитяных перчатках, и доложил, что чай готов.
- Пойдемте! - сказала хозяйка и, проходя мимо Иосафа, легонько задела
его за коленку своим платьем. В зале, на круглом среднем столе, стоял светло
вычищенный самовар и прочий чайный прибор, тоже чрезвычайно чистый.
Костырева принялась хозяйничать: сначала она залила чай в серебряный чайник,
накрыла его белой салфеточкой и сверх того еще положила на него свою чудную
ручку. Иосаф и Бжестовский уселись на другом конце стола. Герою моему
никогда еще не случалось видеть, чтобы в присутствии его молодая, прекрасная
собой женщина разливала чай, и - боже мой! - как понравилась ему вся эта
картина.
- Не хотите ли вы сливок или рому? - проговорила хозяйка и сама,
проворно встав, подошла к Иосафу и, немного наклонившись, стала подливать
ему из маленького графинчика в стакан.
При этом грудь ее была почти перед самым лицом его; он видел, как она
слегка колыхалась, и даже чувствовал, что его опахивала какая-то обаятельная
теплота. Что с ним было в эти минуты, и сказать того невозможно.
После чаю Бжестовский предложил сестре:
- Не лучше ли, душа моя, нам идти посидеть на балконе?
- Хорошо, - отвечала она и очень милым движением пригласила и Иосафа,
проговоря: - Угодно вам?
Тот пошел. Сначала его провели через длинную гостиную, в которой он
успел только заметить люстру в чехле да огромную изразцовую печь, на которой
вылеплена была Церера, с серпом и с каким-то необыкновенно толстым и вниз
опустившимся животом. Следующая комната, вероятно, служила уборной хозяйки,
потому что на столике стояло в серебряной рамке кокетливое женское зеркало,
с опущенными на него кисейными занавесками; а на другой стороне, что
невольно бросилось Иосафу в глаза, он увидел за ситцевой перегородкой
зачем-то двуспальную кровать и даже с двумя изголовьями. Об этом он,
впрочем, сейчас же забыл, как вышли на балкон. Вечерний воздух начинал уже
свежеть. Не спавшая еще с воды река подходила почти к самому дому, так что
балкон как будто бы висел над нею. Неустанно и торопливо катила она свои
сероватые и небольшие волны. Против самого почти города теперь проходил
целый караван барок, которые, с надувшимися парусами, как гигантские
белогрудые лебеди, тихо двигались одна за другой. Вдали виделся, как бы на
островку, монастырь. Освещенный сзади солнцем, он, со своей толстой стеной,
с видневшимися из-за нее деревьями, с своими церквами и колокольнями, весь
отражался несколько изломанными линиями в рябоватой зыби.
- Какой прекрасный вид! - решился Иосаф уже прямо отнестись к
Костыревой.
- Да, чудный: я не налюбуюсь им, - отвечала она и вслед за тем
устремила рассеянный взгляд на реку, но потом вдруг побледнела, проворно
встала и едва успела опереться на косяк.
Иосаф тоже вскочил.
- Что с вами-с? - проговорил он с не меньшим ее испугом.
- Ничего... Я засмотрелась вниз на воду, и у меня закружилась голова, -
отвечала она, все еще бледная, но уже с милой улыбкой.
- В таком случае лучше уйти отсюда, - сказал Бжестовский.
- Да, - согласилась Костырева.
Все возвратились в залу.
"Боже мой, какое это нежное и деликатное соз
и, когда он подал ей свою лапу, она крепко, крепко сжала ее.
У Иосафа начинало уж зеленеть в глазах. В это время вошел
лакей-казачок, в белых нитяных перчатках, и доложил, что чай готов.
- Пойдемте! - сказала хозяйка и, проходя мимо Иосафа, легонько задела
его за коленку своим платьем. В зале, на круглом среднем столе, стоял светло
вычищенный самовар и прочий чайный прибор, тоже чрезвычайно чистый.
Костырева принялась хозяйничать: сначала она залила чай в серебряный чайник,
накрыла его белой салфеточкой и сверх того еще положила на него свою чудную
ручку. Иосаф и Бжестовский уселись на другом конце стола. Герою моему
никогда еще не случалось видеть, чтобы в присутствии его молодая, прекрасная
собой женщина разливала чай, и - боже мой! - как понравилась ему вся эта
картина.
- Не хотите ли вы сливок или рому? - проговорила хозяйка и сама,
проворно встав, подошла к Иосафу и, немного наклонившись, стала подливать
ему из маленького графинчика в стакан.
При этом грудь ее была почти перед самым лицом его; он видел, как она
слегка колыхалась, и даже чувствовал, что его опахивала какая-то обаятельная
теплота. Что с ним было в эти минуты, и сказать того невозможно.
После чаю Бжестовский предложил сестре:
- Не лучше ли, душа моя, нам идти посидеть на балконе?
- Хорошо, - отвечала она и очень милым движением пригласила и Иосафа,
проговоря: - Угодно вам?
Тот пошел. Сначала его провели через длинную гостиную, в которой он
успел только заметить люстру в чехле да огромную изразцовую печь, на которой
вылеплена была Церера, с серпом и с каким-то необыкновенно толстым и вниз
опустившимся животом. Следующая комната, вероятно, служила уборной хозяйки,
потому что на столике стояло в серебряной рамке кокетливое женское зеркало,
с опущенными на него кисейными занавесками; а на другой стороне, что
невольно бросилось Иосафу в глаза, он увидел за ситцевой перегородкой
зачем-то двуспальную кровать и даже с двумя изголовьями. Об этом он,
впрочем, сейчас же забыл, как вышли на балкон. Вечерний воздух начинал уже
свежеть. Не спавшая еще с воды река подходила почти к самому дому, так что
балкон как будто бы висел над нею. Неустанно и торопливо катила она свои
сероватые и небольшие волны. Против самого почти города теперь проходил
целый караван барок, которые, с надувшимися парусами, как гигантские
белогрудые лебеди, тихо двигались одна за другой. Вдали виделся, как бы на
островку, монастырь. Освещенный сзади солнцем, он, со своей толстой стеной,
с видневшимися из-за нее деревьями, с своими церквами и колокольнями, весь
отражался несколько изломанными линиями в рябоватой зыби.
- Какой прекрасный вид! - решился Иосаф уже прямо отнестись к
Костыревой.
- Да, чудный: я не налюбуюсь им, - отвечала она и вслед за тем
устремила рассеянный взгляд на реку, но потом вдруг побледнела, проворно
встала и едва успела опереться на косяк.
Иосаф тоже вскочил.
- Что с вами-с? - проговорил он с не меньшим ее испугом.
- Ничего... Я засмотрелась вниз на воду, и у меня закружилась голова, -
отвечала она, все еще бледная, но уже с милой улыбкой.
- В таком случае лучше уйти отсюда, - сказал Бжестовский.
- Да, - согласилась Костырева.
Все возвратились в залу.
"Боже мой, какое это нежное и деликатное соз