на расположение хозяина, приехала
с двумя дочерьми и тремя маленькими внучатами и всех их преспокойно
рассадила около себя. Дочери, конечно, модничали, однако сидели смирно; но
внучата тотчас же начали что-то болтать, указывать на все пальцами, и,
наконец, один из них, самый младший, заревел. Все это, может быть, не было
бы и замечено, но дело в том, что на занятые этою семьею кресла приехали
лица, имеющие на них законные билеты. Произошел шум: Прасковье Федуловне
никак не могли втолковать незаконность ее поступка. Обстоятельство это было
доведено до Аполлоса Михайлыча, который совсем уже оделся в костюм виконта.
Как ни неприятно было Дилетаеву выйти одетому на глаза публики, но делать
было нечего. Прикрыв себя совершенно наглухо плащом, он вышел и урезонил,
наконец, свою соседку, которая, впрочем, обиделась и, оставив одну из своих
дочерей, сама уехала домой с прочими домочадцами.
Музыка заиграла французскую кадриль и проиграла ее хотя с известными
недостатками, но недурно. Раек захлопал, вероятно потому, что всякого рода
музыкальные звуки, худы ли они или хороши, но на людей неизбалованных, то
есть почти никогда не слышавших музыки, производят некоторое раздражение в
нервах, а этого и довольно...
"Уши хоть дерут, но хмельного в рот не берут!"{200} - пропел басом,
довольно громко, столоначальник и покачнулся. Занавес взвился. Первое
впечатление было превосходно. Представьте себе голубую комнату, устланную
коврами, украшенную драпировкою, прекрасною мебелью, с двумя серебряными
канделябрами и с попугаем в клетке. На одном из кресел сидела маркиза в
своем пышном костюме. Невдалеке от нее, полуразвалясь, помещался виконт, в
бархате, в золоте и кружевах.
- Прелесть, бесподобно, - проговорили в первых рядах.
- Важно наряжены! - послышалось в амфитеатре.
Матрена Матвевна, впрочем, очень сконфузилась, хотя перед
представлением, по совету Аполлоса Михайлыча, и выпила целую рюмку мадеры.
- Ах, да, все говорят о вас, виконт... - начала и смешалась.
Аполлос Михайлыч побледнел; но вдова поправилась и, потупив совершенно
глаза, очень тихо докончила монолог.
Отчетливо и бойко проговорил свои слова виконт. Маркиза опять немного
смешалась, но проговорила. Таким образом, все явление прошло не совсем живо,
и надобно сказать, что виной всему была одна Матрена Матвевна. Аполлос
Михайлыч употребил, с своей стороны, все и в некоторых местах был
необыкновенно эффектен. Для перемены декорации занавес был на несколько
времени опущен, и по поднятии его на сцене сидела уже Фани, в своей бедной
комнатке. Она тоже немного сконфузилась, но явился виконт, и все пошло
бесподобно. По окончании первого действия передние ряды захлопали. К ним
подстал по-своему раек, то есть захлопал, закричал и застучал ногами;
музыканты проиграли мазурку Хлопицкого, и проиграли бы ее довольно хорошо,
если бы повеса-валторнист не раскашлялся, и, вместо того чтобы отвернуться,
он кашлянул в волторну, отчего та, конечно, и издала какие-то странные
звуки. В продолжение антракта Аполлос Михайлыч сделал несколько замечаний
Матрене Матвевне, и та поклялась не конфузиться больше и не сбиваться.
Второе действие сошло тоже хорошо. Правда, что хлопали мало: в райке
слышалось сморканье и кашлянье, и в неприязненных задних рядах некто сказал,
что Аполлос Миха
с двумя дочерьми и тремя маленькими внучатами и всех их преспокойно
рассадила около себя. Дочери, конечно, модничали, однако сидели смирно; но
внучата тотчас же начали что-то болтать, указывать на все пальцами, и,
наконец, один из них, самый младший, заревел. Все это, может быть, не было
бы и замечено, но дело в том, что на занятые этою семьею кресла приехали
лица, имеющие на них законные билеты. Произошел шум: Прасковье Федуловне
никак не могли втолковать незаконность ее поступка. Обстоятельство это было
доведено до Аполлоса Михайлыча, который совсем уже оделся в костюм виконта.
Как ни неприятно было Дилетаеву выйти одетому на глаза публики, но делать
было нечего. Прикрыв себя совершенно наглухо плащом, он вышел и урезонил,
наконец, свою соседку, которая, впрочем, обиделась и, оставив одну из своих
дочерей, сама уехала домой с прочими домочадцами.
Музыка заиграла французскую кадриль и проиграла ее хотя с известными
недостатками, но недурно. Раек захлопал, вероятно потому, что всякого рода
музыкальные звуки, худы ли они или хороши, но на людей неизбалованных, то
есть почти никогда не слышавших музыки, производят некоторое раздражение в
нервах, а этого и довольно...
"Уши хоть дерут, но хмельного в рот не берут!"{200} - пропел басом,
довольно громко, столоначальник и покачнулся. Занавес взвился. Первое
впечатление было превосходно. Представьте себе голубую комнату, устланную
коврами, украшенную драпировкою, прекрасною мебелью, с двумя серебряными
канделябрами и с попугаем в клетке. На одном из кресел сидела маркиза в
своем пышном костюме. Невдалеке от нее, полуразвалясь, помещался виконт, в
бархате, в золоте и кружевах.
- Прелесть, бесподобно, - проговорили в первых рядах.
- Важно наряжены! - послышалось в амфитеатре.
Матрена Матвевна, впрочем, очень сконфузилась, хотя перед
представлением, по совету Аполлоса Михайлыча, и выпила целую рюмку мадеры.
- Ах, да, все говорят о вас, виконт... - начала и смешалась.
Аполлос Михайлыч побледнел; но вдова поправилась и, потупив совершенно
глаза, очень тихо докончила монолог.
Отчетливо и бойко проговорил свои слова виконт. Маркиза опять немного
смешалась, но проговорила. Таким образом, все явление прошло не совсем живо,
и надобно сказать, что виной всему была одна Матрена Матвевна. Аполлос
Михайлыч употребил, с своей стороны, все и в некоторых местах был
необыкновенно эффектен. Для перемены декорации занавес был на несколько
времени опущен, и по поднятии его на сцене сидела уже Фани, в своей бедной
комнатке. Она тоже немного сконфузилась, но явился виконт, и все пошло
бесподобно. По окончании первого действия передние ряды захлопали. К ним
подстал по-своему раек, то есть захлопал, закричал и застучал ногами;
музыканты проиграли мазурку Хлопицкого, и проиграли бы ее довольно хорошо,
если бы повеса-валторнист не раскашлялся, и, вместо того чтобы отвернуться,
он кашлянул в волторну, отчего та, конечно, и издала какие-то странные
звуки. В продолжение антракта Аполлос Михайлыч сделал несколько замечаний
Матрене Матвевне, и та поклялась не конфузиться больше и не сбиваться.
Второе действие сошло тоже хорошо. Правда, что хлопали мало: в райке
слышалось сморканье и кашлянье, и в неприязненных задних рядах некто сказал,
что Аполлос Миха