занья, а Анна
Сидоровна была очень нежна и страстна. В это блаженное время она с каждым
днем полнела и развилась до того значительного размера, в котором мы ее
встретили. Однажды затеялся в одном доме, где Виктор Павлыч давал уроки,
театр; его пригласили; сначала Анна Сидоровна - ничего: была даже рада и
очень смеялась, когда ее Витя играл какого-то старика; одно только ей не
понравилось, что он, по ходу пиесы, поцеловался с одной дамой, игравшей его
племянницу. Но горько бедная женщина после оплакала эту дьявольскую затею. С
другого же почти дня Рымов закутил; начали ходить к нему какие-то приятели,
пили, читали, один из них даже беспрестанно падал на пол и представлял, как
будто бы умирает; не меньше других ломался и сам хозяин: мало того, что
читал что-то наизусть, размахивал, как сумасшедший, руками; но мяукал даже
по-кошачьи и визжал, как свинья, когда ту режут; на жену уже никакого не
обращал внимания и только бранился, когда она начинала ему выговаривать;
уроки все утратил; явилась опять бедность. Все это Анна Сидоровна имела еще
силы перенесть, бранилась, конечно, иногда, и бранилась очень, но ей
готовилось новое несчастие: Рымов подрядился в театральную труппу. Анна
Сидоровна сначала и понять не могла хорошенько, что это такое, но потом
поняла, когда они переехали в один губернский город, и поняла очень хорошо.
Дня по два она сидела без обеда, даже не зная, где муж обретается; наконец,
до нее дошли слухи, что он завел любовь с одной актрисой, и этого уж Анна
Сидоровна не в состоянии была перенесть и занемогла горячкой. Безрассудные
деяния Рымова и его служба на провинциальном театре продолжались только одну
зиму. В великий пост он опомнился и начал сидеть дома, хотя дома едва только
был насущный хлеб. Оправившаяся Анюта взяла с него клятву, чтобы он никогда
и не думал играть на театре.
Рымов поклялся. Один из родственников ее приискал ему место в питейной
канторе. Не соображая того, что Виктору Павлычу уже сорок пятый год, Анна
Сидоровна ревновала его к встречной и поперечной и даже, для этой цели, не
держала ни одной женщины в доме и сама готовила кушанье.
VII
СПЕКТАКЛЬ
Вожделенный день представления наступил. Аполлос Михайлыч, Рымов и Юлий
Карлыч отправились в театр, часа в два пополудни, для должных приготовлений.
Декорациями и мебелью Дилетаев поручил распоряжаться Вейсбору, дав ему,
конечно, подробную записку, что и когда нужно. Еще прежде того он настоял,
чтобы Никон Семеныч сделал своим музыкантам новые синие куртки и хорошенько
бы намылил голову капельмейстеру за леность. Прочие актеры съехались часу в
пятом, и приведены были лакеи, закостюмированные в разбойников. В
чулане-уборной, нагреваемой тремя самоварами, сделалось чрезвычайно тесно, и
потому Аполлос Михайлыч распорядился, чтобы Юлий Карлыч и Мишель в
разбойничьи костюмы оделись заранее; первый, конечно, беспрекословно
повиновался, а второй по обыкновению поспорил; но, впрочем, закостюмировался
и даже сделал себе обожженною пробкою усы, которые к нему, по словам Дарьи
Ивановны, очень шли. Наконец все более или менее было приведено в
окончательный порядок. Аполлос Михайлыч причесался и напудрился. Матрена
Матвевна тоже причесалась, напудрилась и оделась в богатый, составленный по
особому рисунку, костюм марк
Сидоровна была очень нежна и страстна. В это блаженное время она с каждым
днем полнела и развилась до того значительного размера, в котором мы ее
встретили. Однажды затеялся в одном доме, где Виктор Павлыч давал уроки,
театр; его пригласили; сначала Анна Сидоровна - ничего: была даже рада и
очень смеялась, когда ее Витя играл какого-то старика; одно только ей не
понравилось, что он, по ходу пиесы, поцеловался с одной дамой, игравшей его
племянницу. Но горько бедная женщина после оплакала эту дьявольскую затею. С
другого же почти дня Рымов закутил; начали ходить к нему какие-то приятели,
пили, читали, один из них даже беспрестанно падал на пол и представлял, как
будто бы умирает; не меньше других ломался и сам хозяин: мало того, что
читал что-то наизусть, размахивал, как сумасшедший, руками; но мяукал даже
по-кошачьи и визжал, как свинья, когда ту режут; на жену уже никакого не
обращал внимания и только бранился, когда она начинала ему выговаривать;
уроки все утратил; явилась опять бедность. Все это Анна Сидоровна имела еще
силы перенесть, бранилась, конечно, иногда, и бранилась очень, но ей
готовилось новое несчастие: Рымов подрядился в театральную труппу. Анна
Сидоровна сначала и понять не могла хорошенько, что это такое, но потом
поняла, когда они переехали в один губернский город, и поняла очень хорошо.
Дня по два она сидела без обеда, даже не зная, где муж обретается; наконец,
до нее дошли слухи, что он завел любовь с одной актрисой, и этого уж Анна
Сидоровна не в состоянии была перенесть и занемогла горячкой. Безрассудные
деяния Рымова и его служба на провинциальном театре продолжались только одну
зиму. В великий пост он опомнился и начал сидеть дома, хотя дома едва только
был насущный хлеб. Оправившаяся Анюта взяла с него клятву, чтобы он никогда
и не думал играть на театре.
Рымов поклялся. Один из родственников ее приискал ему место в питейной
канторе. Не соображая того, что Виктору Павлычу уже сорок пятый год, Анна
Сидоровна ревновала его к встречной и поперечной и даже, для этой цели, не
держала ни одной женщины в доме и сама готовила кушанье.
VII
СПЕКТАКЛЬ
Вожделенный день представления наступил. Аполлос Михайлыч, Рымов и Юлий
Карлыч отправились в театр, часа в два пополудни, для должных приготовлений.
Декорациями и мебелью Дилетаев поручил распоряжаться Вейсбору, дав ему,
конечно, подробную записку, что и когда нужно. Еще прежде того он настоял,
чтобы Никон Семеныч сделал своим музыкантам новые синие куртки и хорошенько
бы намылил голову капельмейстеру за леность. Прочие актеры съехались часу в
пятом, и приведены были лакеи, закостюмированные в разбойников. В
чулане-уборной, нагреваемой тремя самоварами, сделалось чрезвычайно тесно, и
потому Аполлос Михайлыч распорядился, чтобы Юлий Карлыч и Мишель в
разбойничьи костюмы оделись заранее; первый, конечно, беспрекословно
повиновался, а второй по обыкновению поспорил; но, впрочем, закостюмировался
и даже сделал себе обожженною пробкою усы, которые к нему, по словам Дарьи
Ивановны, очень шли. Наконец все более или менее было приведено в
окончательный порядок. Аполлос Михайлыч причесался и напудрился. Матрена
Матвевна тоже причесалась, напудрилась и оделась в богатый, составленный по
особому рисунку, костюм марк