лаза записка Анны Сидоровны. Он ее прочитал и
усмехнулся.
Анна Сидоровна писала так:
"Беспременно, вы не увидите меня, я уехала к моим благодетельницам.
Оставайтесь с вашими записочками. Дай бог вам нажить другую такую; но я
скажу, ни одна не будет переносить столько от вашего пьянства и безобразия,
подлый этакой человек.
Анна Рымова".
По самому почерку и подписи фамилии заметно было, что последние слова
были написаны в сильном ожесточении.
Для разъяснения и отчасти оправдания странного предубеждения, которое
имела Анна Сидоровна против театра, я намерен здесь сказать несколько слов о
прошедшем Рымовых: происхождение Виктора Павлыча было очень темное, и я знаю
только то, что на семнадцатом году у него не было ни отца, ни матери, ни
родных, и он с третьего класса гимназии содержал себя сам, учив, за стол,
квартиру и вицмундир, маленького, но богатого гимназистика из первого
класса, у которого и оставался ментором до самого выпуска. Большим рвением к
наукам Рымов не отличался, но замечателен был способностию передразнивать:
он неподражаемо копировал учителей, трактирных половых, купцов, помещиков на
станциях; но, кроме того, представлял даже, как собаки лают, жеребца на
выводке, гром с молнией, и все это весьма искусно, чему, может быть, много
способствовало его необыкновенно подвижное лицо. В местный театр он ходил
всякий раз, как заводился в кармане трехгривенный, и все почти комедии знал
наизусть. Звание домашнего учителя, по беспечности характера, ему очень
нравилось, и потому, кончив курс гимназии, он продолжал заниматься частными
уроками, перебывал по крайней мере в пятнадцати губерниях, попал, наконец, в
Москву и поступил к одной старухе, для образования ее внучка. У старухи,
кроме того, была еще воспитанница, девица лет около двадцати пяти, румяная,
полная и очень живая и веселая. С первого же раза она начала с молодым
учителем заигрывать: то обольет его водой из окна, то пришьет к простыне,
когда он спит после обеда, раскидает по полу все его книги, запрет его в
комнате и унесет с собою ключ. Рымову было тогда двадцать два года; он начал
шалунье отвечать тем же: напугает ночью в коридоре, кинет ей нечаянно из
саду в окно мячом или забьется к ней под кровать, когда она идет спать.
Наконец, игрушки их зашли очень далеко. Старуха узнала и обоих прогнала.
Бедные любовники поселились вместе. Рымов первый опомнился в своей
необдуманности. Бедность была страшная; надежды впереди - никакой, но этого
еще мало: приглядевшись к Аннушке, он сильно в ней разочаровался; она была
заметно простовата, совершенно необразованна и, наконец, связывала его, что
называется, по рукам и по ногам. Но не то было с Анной Сидоровной: страсть
ее день ото дня разгоралась: прямо и вкось, слезами, просьбою и бранью она
требовала, чтобы он женился на ней. Рымов долго не сдавался и, между прочим,
начал попивать, ничего не делал, а только кутил и буянил. Все сносила Анна
Сидоровна и настояла, наконец, на своем, то есть сделалась его женою. С этих
пор судьба Рымова и даже сам он изменились к лучшему: он нашел, по
рекомендации своего старого товарища, несколько уроков, перестал пить,
тосковать, и все пошло как нельзя лучше. Маленькие семейные сцены выходили
только из того, что Рымов, как сам он выражался, ненавидел ли
усмехнулся.
Анна Сидоровна писала так:
"Беспременно, вы не увидите меня, я уехала к моим благодетельницам.
Оставайтесь с вашими записочками. Дай бог вам нажить другую такую; но я
скажу, ни одна не будет переносить столько от вашего пьянства и безобразия,
подлый этакой человек.
Анна Рымова".
По самому почерку и подписи фамилии заметно было, что последние слова
были написаны в сильном ожесточении.
Для разъяснения и отчасти оправдания странного предубеждения, которое
имела Анна Сидоровна против театра, я намерен здесь сказать несколько слов о
прошедшем Рымовых: происхождение Виктора Павлыча было очень темное, и я знаю
только то, что на семнадцатом году у него не было ни отца, ни матери, ни
родных, и он с третьего класса гимназии содержал себя сам, учив, за стол,
квартиру и вицмундир, маленького, но богатого гимназистика из первого
класса, у которого и оставался ментором до самого выпуска. Большим рвением к
наукам Рымов не отличался, но замечателен был способностию передразнивать:
он неподражаемо копировал учителей, трактирных половых, купцов, помещиков на
станциях; но, кроме того, представлял даже, как собаки лают, жеребца на
выводке, гром с молнией, и все это весьма искусно, чему, может быть, много
способствовало его необыкновенно подвижное лицо. В местный театр он ходил
всякий раз, как заводился в кармане трехгривенный, и все почти комедии знал
наизусть. Звание домашнего учителя, по беспечности характера, ему очень
нравилось, и потому, кончив курс гимназии, он продолжал заниматься частными
уроками, перебывал по крайней мере в пятнадцати губерниях, попал, наконец, в
Москву и поступил к одной старухе, для образования ее внучка. У старухи,
кроме того, была еще воспитанница, девица лет около двадцати пяти, румяная,
полная и очень живая и веселая. С первого же раза она начала с молодым
учителем заигрывать: то обольет его водой из окна, то пришьет к простыне,
когда он спит после обеда, раскидает по полу все его книги, запрет его в
комнате и унесет с собою ключ. Рымову было тогда двадцать два года; он начал
шалунье отвечать тем же: напугает ночью в коридоре, кинет ей нечаянно из
саду в окно мячом или забьется к ней под кровать, когда она идет спать.
Наконец, игрушки их зашли очень далеко. Старуха узнала и обоих прогнала.
Бедные любовники поселились вместе. Рымов первый опомнился в своей
необдуманности. Бедность была страшная; надежды впереди - никакой, но этого
еще мало: приглядевшись к Аннушке, он сильно в ней разочаровался; она была
заметно простовата, совершенно необразованна и, наконец, связывала его, что
называется, по рукам и по ногам. Но не то было с Анной Сидоровной: страсть
ее день ото дня разгоралась: прямо и вкось, слезами, просьбою и бранью она
требовала, чтобы он женился на ней. Рымов долго не сдавался и, между прочим,
начал попивать, ничего не делал, а только кутил и буянил. Все сносила Анна
Сидоровна и настояла, наконец, на своем, то есть сделалась его женою. С этих
пор судьба Рымова и даже сам он изменились к лучшему: он нашел, по
рекомендации своего старого товарища, несколько уроков, перестал пить,
тосковать, и все пошло как нельзя лучше. Маленькие семейные сцены выходили
только из того, что Рымов, как сам он выражался, ненавидел ли