х старых дураков совсем не пускали на сцену, а заставить
бы играть одного этого хвата из питейной конторы. Кто он? Целовальник, что
ли?
- Да, должно быть, опытный малый - настоящий актер, - отвечал тот. -
Посмотрите, mon cher, какое у него лицо смешное, а ведь нельзя сказать,
чтобы фарсил.
- Совершенно не фарсит, - произнес офицер.
После перемены декорации явилась невеста. Она была тоже очень хороша и
премило выбирала женихов. Вбежал Кочкарев, и тут уж все заметили, что Никон
Семеныч чересчур утрирует, и над ним уж никто не смеялся; но появился
Подколесин, и опять все захохотали. В сцене с невестой он, если можно так
выразиться, положил всех в лоск; даже музыканты хохотали, и даже Дарья
Ивановна и Мишель, выставившись из своего потаенного уголка, смеялись.
Аполлос Михайлыч, стоявший за декорациею, беспрестанно хлопал комику. Затаив
в себе всякое чувство самолюбия, он говорил, что эти сцены у них идут лучше,
чем на Московском театре, и тотчас же проектировал в изобретательной голове
своей - почтить талант Рымова; но каким образом - мы увидим впоследствии.
Раздались крики: "Рымов!" Занавес, по приказанию Аполлоса Михайлыча, был
поднят. Публика хлопала, но других никого не вызывала. Трагик был взбешен.
- Я вам говорил, что я не умею играть ваших дурацких фарсов. Очень
весело дурачиться, - сказал он Аполлосу Михайлычу, проходя в уборную.
Фанечка с каким-то благоговением начала смотреть на Рымова, Дилетаев с
чувством сжал ему обе руки.
- У сердца моего вы, батюшка, вот тут, у сердца! - говорил он, колотя
рукою по груди. - Мы оценим ваш талант. Может быть, сегодня же чем-нибудь
его почтим.
Комик по обыкновению конфузился и сел в самый дальний угол. Аполлос
Михайлыч вышел к публике. Его, конечно, сейчас окружили и начали
приветствовать и хвалить.
- Каков комик? Вот что я хочу спросить вас, господа! - сказал он.
- Отличнейший, - произнес белокурый господин. - Он, надо полагать, из
настоящих актеров.
- Что актеры!.. Все актеры ему в подметки не годятся, - возразил
Аполлос Михайлыч. - Я к вам, господа, с небольшим проектом. Вы - наши
ценители и судьи, и вы должны почтить талант. Не угодно ли будет вам, как
делается это в Москве, презентовать нашему Рымову какой-нибудь подарок. Я
сам, с своей стороны, сделал бы это сейчас же; но я один - не публика.
- То есть как подарок? - спросил один помещик.
- А вот как-с! Есть у меня целковых в сорок накладного серебра ваза. Не
угодно ли вам будет сделать подписку по безделице - по рублю или по
полтиннику. Чего недостанет, я беру на себя, и потом сегодня за ужином, к
которому я имею честь вас пригласить, поднесемте ее нашему таланту - Рымову.
Ему это будет очень лестно. Он человек весьма небогатый.
- Это очень возможно, - проговорили многие.
- Так не угодно ли вам взять вот эту бумажку и этот карандашик и
написать каждому, кто сколько жертвует. В раек пускать нечего, а пусть
подпишутся одни кресла. Если будет больше сорока рублей, это положим в вазу,
да и я еще прибавлю, и завтрашний же день, даю вам честное слово, написать
об этом в Москву. Пусть тамошние меценаты смакуют да думают, увидав, что и
среди нас есть таланты, которые мы тоже уважаем.
Проговоря эти слова, Аполлос Михайлыч передал бумажку с карандашиком и
скрылся. Он торопился одеваться в костюм разбой
бы играть одного этого хвата из питейной конторы. Кто он? Целовальник, что
ли?
- Да, должно быть, опытный малый - настоящий актер, - отвечал тот. -
Посмотрите, mon cher, какое у него лицо смешное, а ведь нельзя сказать,
чтобы фарсил.
- Совершенно не фарсит, - произнес офицер.
После перемены декорации явилась невеста. Она была тоже очень хороша и
премило выбирала женихов. Вбежал Кочкарев, и тут уж все заметили, что Никон
Семеныч чересчур утрирует, и над ним уж никто не смеялся; но появился
Подколесин, и опять все захохотали. В сцене с невестой он, если можно так
выразиться, положил всех в лоск; даже музыканты хохотали, и даже Дарья
Ивановна и Мишель, выставившись из своего потаенного уголка, смеялись.
Аполлос Михайлыч, стоявший за декорациею, беспрестанно хлопал комику. Затаив
в себе всякое чувство самолюбия, он говорил, что эти сцены у них идут лучше,
чем на Московском театре, и тотчас же проектировал в изобретательной голове
своей - почтить талант Рымова; но каким образом - мы увидим впоследствии.
Раздались крики: "Рымов!" Занавес, по приказанию Аполлоса Михайлыча, был
поднят. Публика хлопала, но других никого не вызывала. Трагик был взбешен.
- Я вам говорил, что я не умею играть ваших дурацких фарсов. Очень
весело дурачиться, - сказал он Аполлосу Михайлычу, проходя в уборную.
Фанечка с каким-то благоговением начала смотреть на Рымова, Дилетаев с
чувством сжал ему обе руки.
- У сердца моего вы, батюшка, вот тут, у сердца! - говорил он, колотя
рукою по груди. - Мы оценим ваш талант. Может быть, сегодня же чем-нибудь
его почтим.
Комик по обыкновению конфузился и сел в самый дальний угол. Аполлос
Михайлыч вышел к публике. Его, конечно, сейчас окружили и начали
приветствовать и хвалить.
- Каков комик? Вот что я хочу спросить вас, господа! - сказал он.
- Отличнейший, - произнес белокурый господин. - Он, надо полагать, из
настоящих актеров.
- Что актеры!.. Все актеры ему в подметки не годятся, - возразил
Аполлос Михайлыч. - Я к вам, господа, с небольшим проектом. Вы - наши
ценители и судьи, и вы должны почтить талант. Не угодно ли будет вам, как
делается это в Москве, презентовать нашему Рымову какой-нибудь подарок. Я
сам, с своей стороны, сделал бы это сейчас же; но я один - не публика.
- То есть как подарок? - спросил один помещик.
- А вот как-с! Есть у меня целковых в сорок накладного серебра ваза. Не
угодно ли вам будет сделать подписку по безделице - по рублю или по
полтиннику. Чего недостанет, я беру на себя, и потом сегодня за ужином, к
которому я имею честь вас пригласить, поднесемте ее нашему таланту - Рымову.
Ему это будет очень лестно. Он человек весьма небогатый.
- Это очень возможно, - проговорили многие.
- Так не угодно ли вам взять вот эту бумажку и этот карандашик и
написать каждому, кто сколько жертвует. В раек пускать нечего, а пусть
подпишутся одни кресла. Если будет больше сорока рублей, это положим в вазу,
да и я еще прибавлю, и завтрашний же день, даю вам честное слово, написать
об этом в Москву. Пусть тамошние меценаты смакуют да думают, увидав, что и
среди нас есть таланты, которые мы тоже уважаем.
Проговоря эти слова, Аполлос Михайлыч передал бумажку с карандашиком и
скрылся. Он торопился одеваться в костюм разбой