йлыч похож на ощипанного павлина, а Матрена Матвевна на
толстую индюшку и что вся комедия, как сонные порошки, усыпляет. Под конец
пиесы, когда виконт упал на колени перед гризеткою и начал умолять ее о
прощении, передние ряды кресел захлопали, и к ним опять подстал раек. Но
удивительнее всех штуку выкинул столоначальник, которого хмель в жару еще
более разобрал. Он вскочил на лавку и закричал: "Браво, господин виконт,
браво! Поди сюда, я тебе манжеты-то оборву". Сидевший в креслах городничий
тотчас же велел его вывести. Занавес опустился. В передних рядах произошло
маленькое волнение, и один из посетителей отправился на сцену. Это был
депутат, командированный просить у актеров позволения их вызвать. Аполлос
Михайлыч изъявил полное согласие. По возвращении посланного тотчас же
раздался крик: "Дилетаев!", а потом: "Всех!" - "Половину!" - прокричал
кто-то басом. Аполлос Михайлыч вывел за руки Матрену Матвевну и Фанечку и
раскланялся. Это приветствие публики значительно ободрило Дилетаева, который
оставался не совсем доволен ходом своей комедии. Затем следовали, как мы
знаем, сцены из "Женитьбы". Музыка заиграла "Не белы-то ли снежки". Явно,
что эта песня была по душе музыкантам, потому что они ее играли гораздо
громче прочих пиес. Райку, должно быть, тоже она понравилась, и он
единодушно захлопал, но в задних рядах зашикали, и сидевший на самом
последнем месте мужчина, обернувшись, сказал: "Музыке не хлопают-с".
Между тем Дилетаев успел уже переодеться из виконта в лакея. Он зачесал
себе все волосы наперед, перемарал все лицо в саже, заправил брюки в сапоги
и ко всем обращался, говоря: "чово, тово, Ванюха", желая, конечно,
подделаться к тону простолюдинов. Дарья Ивановна сидела с Мишелем за самой
задней декорацией, в темном углу. Трагик для Кочкарева давно уже был готов.
Он приделал себе усы и завил в мелкие кольца волосы, утверждая, что Кочкарев
непременно должен быть кудрявый. Наконец все было готово, занавес поднялся.
Подколесин, как, может быть, небезызвестно читателю, лежит один на диване.
Удивительное дело, что за смешной актер был Рымов. Едва только проговорил он
начальные слова: "Вот как подумаешь этак сам-то с собою, так и увидишь, что
действительно надобно жениться... а то живешь, живешь, да такая, наконец,
скверность становится..." - едва только произнес он эти слова, как все
разразилось хохотом. Не то, чтобы эти самые слова его были очень смешны, но
он сам-то весь, физиономия-то его была очень уморительна. Появился лакей.
Аполлос Михайлыч, видимо, старался смешить. Вошел он каким-то совсем
дураком, начал почесываться, покачиваться; конечно, тоже засмеялись, но и
перестали, и все больше глядели на Рымова. Многие, в переднем ряду,
решительно не в состоянии были видеть его лица, хотя в этом лице не было ни
одной гримасы; даже он не переменял выражения, а так лежал, как обыкновенно
лежат ленивые люди, и от безделья переговаривал с лакеем, не посоветует ли
тот чего-нибудь ему насчет женитьбы. Вбежал Кочкарев; и он тоже, подобно
лакею, старался играть: горячился, бегал, тормошил Подколесина, но не был
смешон. Смех, конечно, не прерывался, но я должен прямо сказать, что
производил его один только Рымов. Задние ряды кресел хлопали ему на каждом
слове. Сидевший в числе их один офицер отнесся к своему соседу-помещику:
- Лучше бы эти
толстую индюшку и что вся комедия, как сонные порошки, усыпляет. Под конец
пиесы, когда виконт упал на колени перед гризеткою и начал умолять ее о
прощении, передние ряды кресел захлопали, и к ним опять подстал раек. Но
удивительнее всех штуку выкинул столоначальник, которого хмель в жару еще
более разобрал. Он вскочил на лавку и закричал: "Браво, господин виконт,
браво! Поди сюда, я тебе манжеты-то оборву". Сидевший в креслах городничий
тотчас же велел его вывести. Занавес опустился. В передних рядах произошло
маленькое волнение, и один из посетителей отправился на сцену. Это был
депутат, командированный просить у актеров позволения их вызвать. Аполлос
Михайлыч изъявил полное согласие. По возвращении посланного тотчас же
раздался крик: "Дилетаев!", а потом: "Всех!" - "Половину!" - прокричал
кто-то басом. Аполлос Михайлыч вывел за руки Матрену Матвевну и Фанечку и
раскланялся. Это приветствие публики значительно ободрило Дилетаева, который
оставался не совсем доволен ходом своей комедии. Затем следовали, как мы
знаем, сцены из "Женитьбы". Музыка заиграла "Не белы-то ли снежки". Явно,
что эта песня была по душе музыкантам, потому что они ее играли гораздо
громче прочих пиес. Райку, должно быть, тоже она понравилась, и он
единодушно захлопал, но в задних рядах зашикали, и сидевший на самом
последнем месте мужчина, обернувшись, сказал: "Музыке не хлопают-с".
Между тем Дилетаев успел уже переодеться из виконта в лакея. Он зачесал
себе все волосы наперед, перемарал все лицо в саже, заправил брюки в сапоги
и ко всем обращался, говоря: "чово, тово, Ванюха", желая, конечно,
подделаться к тону простолюдинов. Дарья Ивановна сидела с Мишелем за самой
задней декорацией, в темном углу. Трагик для Кочкарева давно уже был готов.
Он приделал себе усы и завил в мелкие кольца волосы, утверждая, что Кочкарев
непременно должен быть кудрявый. Наконец все было готово, занавес поднялся.
Подколесин, как, может быть, небезызвестно читателю, лежит один на диване.
Удивительное дело, что за смешной актер был Рымов. Едва только проговорил он
начальные слова: "Вот как подумаешь этак сам-то с собою, так и увидишь, что
действительно надобно жениться... а то живешь, живешь, да такая, наконец,
скверность становится..." - едва только произнес он эти слова, как все
разразилось хохотом. Не то, чтобы эти самые слова его были очень смешны, но
он сам-то весь, физиономия-то его была очень уморительна. Появился лакей.
Аполлос Михайлыч, видимо, старался смешить. Вошел он каким-то совсем
дураком, начал почесываться, покачиваться; конечно, тоже засмеялись, но и
перестали, и все больше глядели на Рымова. Многие, в переднем ряду,
решительно не в состоянии были видеть его лица, хотя в этом лице не было ни
одной гримасы; даже он не переменял выражения, а так лежал, как обыкновенно
лежат ленивые люди, и от безделья переговаривал с лакеем, не посоветует ли
тот чего-нибудь ему насчет женитьбы. Вбежал Кочкарев; и он тоже, подобно
лакею, старался играть: горячился, бегал, тормошил Подколесина, но не был
смешон. Смех, конечно, не прерывался, но я должен прямо сказать, что
производил его один только Рымов. Задние ряды кресел хлопали ему на каждом
слове. Сидевший в числе их один офицер отнесся к своему соседу-помещику:
- Лучше бы эти