изы. Фани давно уже была готова.
Роковые семь часов приближались. Актеры начали испытывать волнение,
даже сам Аполлос Михайлыч был как-то встревожен. Матрена Матвевна очень
боялась. С Фани была лихорадка. Комик сидел задумавшись. Трагик ходил по
сцене мрачный. Один только Мишель любезничал с Дарьей Ивановной. Засветили
свечи и кенкеты. Публика начала съезжаться, но, боже мой! Эта публика -
неблагодарная публика, особенно в провинциях: затевает ли кто для публики
бал даже из последних средств своих, и все у него, кажется, напились,
наелись, натанцевались, - и вы думаете, что все довольны? Ничуть не
бывало... непременно что-нибудь найдут: одни скажут - очень было жарко, а
другие - холодно; одним показалась сыра рыба, другие недовольны, что вина
мало, третьи скучали, что их хозяин заставлял танцевать, четвертые
жаловались на монотонность, - и очень немного осталось нынче на свете таких
простодушных людей, которые были бы довольны предлагаемым им от своего брата
удовольствием; но театр уже по преимуществу подпадает, как говорят, критике.
Я не знаю, что в этом случае руководствует людей: зависть ли, желание ли
выказать себя или просто наклонность к юмору, но только смертные очень
склонны пересмеять самые прекрасные, самые бескорыстные затеи другого
смертного, который и сам, в свою очередь, отплачивает тем же другим
смертным, и все эти смертные поступают, надобно сказать, в этом деле
чрезвычайно нелогически: сухо поклонится, например, на бале какому-нибудь
Алексею Иванычу некий Дмитрий Николаич, которого он безмерно уважает, а он -
Алексей Иваныч - нападает на хозяина и говорит, что у него был черт знает
кто и черт знает как все были приняты.
В описываемом мною спектакле только первые два или три ряда кресел
приехали в миротворном расположении духа, и то потому только, что они
некоторым образом были почтены хозяином; но зато задние ряды, с первого
шагу, начали делать насмешливые замечания. Одни говорили, что, вероятно, на
сцене будут ткать; другие, что Матрена Матвевна станет целоваться с
Аполлосом Михайлычем, и, наконец, третьи, будто бы Фани протанцует качучу
для легости босиком.
Раек для купечества и мещанства был гораздо простодушнее: все почти его
народонаселение с величайшим любопытством смотрело на колыхающийся занавес,
испещренный амурчиками.
- Что это, Дмитрий Андреич, на ситце-то за зверьки? - спросила одна
купчиха у мужа.
- Это модный-с рисунок. Особь-статьей, должно быть, такая материя
вышла, - отвечал тот.
- Привел, сударь ты мой, меня бог нынешней зимой в Москве видеть
настоящий театр. Махина, я вам объясню, необразимая: вся наша, може сказать,
площадь уставится в него. Одного лампового масла выходит на триста рублев в
день. А дров то есть отпускается на несколько тысяч, - говорил толстый купец
сидевшему с ним рядом, тоже купцу.
В отрицательном состоянии духа были, впрочем, и в райке.
Это пьяный столоначальник.
- Ничего... ладно-с... видали-с... скверно... нехорошо, оставь...
молчать... - говорил он тихонько про себя.
Были также миротворные лица и в задних рядах дворянского круга, а
именно Прасковья Федуловна, ближайшая по деревне соседка Аполлоса Михайлыча.
Она получила от него, по короткому знакомству, тоже билет на одну свою
особу; но, не поняв хорошенько или надеясь
Роковые семь часов приближались. Актеры начали испытывать волнение,
даже сам Аполлос Михайлыч был как-то встревожен. Матрена Матвевна очень
боялась. С Фани была лихорадка. Комик сидел задумавшись. Трагик ходил по
сцене мрачный. Один только Мишель любезничал с Дарьей Ивановной. Засветили
свечи и кенкеты. Публика начала съезжаться, но, боже мой! Эта публика -
неблагодарная публика, особенно в провинциях: затевает ли кто для публики
бал даже из последних средств своих, и все у него, кажется, напились,
наелись, натанцевались, - и вы думаете, что все довольны? Ничуть не
бывало... непременно что-нибудь найдут: одни скажут - очень было жарко, а
другие - холодно; одним показалась сыра рыба, другие недовольны, что вина
мало, третьи скучали, что их хозяин заставлял танцевать, четвертые
жаловались на монотонность, - и очень немного осталось нынче на свете таких
простодушных людей, которые были бы довольны предлагаемым им от своего брата
удовольствием; но театр уже по преимуществу подпадает, как говорят, критике.
Я не знаю, что в этом случае руководствует людей: зависть ли, желание ли
выказать себя или просто наклонность к юмору, но только смертные очень
склонны пересмеять самые прекрасные, самые бескорыстные затеи другого
смертного, который и сам, в свою очередь, отплачивает тем же другим
смертным, и все эти смертные поступают, надобно сказать, в этом деле
чрезвычайно нелогически: сухо поклонится, например, на бале какому-нибудь
Алексею Иванычу некий Дмитрий Николаич, которого он безмерно уважает, а он -
Алексей Иваныч - нападает на хозяина и говорит, что у него был черт знает
кто и черт знает как все были приняты.
В описываемом мною спектакле только первые два или три ряда кресел
приехали в миротворном расположении духа, и то потому только, что они
некоторым образом были почтены хозяином; но зато задние ряды, с первого
шагу, начали делать насмешливые замечания. Одни говорили, что, вероятно, на
сцене будут ткать; другие, что Матрена Матвевна станет целоваться с
Аполлосом Михайлычем, и, наконец, третьи, будто бы Фани протанцует качучу
для легости босиком.
Раек для купечества и мещанства был гораздо простодушнее: все почти его
народонаселение с величайшим любопытством смотрело на колыхающийся занавес,
испещренный амурчиками.
- Что это, Дмитрий Андреич, на ситце-то за зверьки? - спросила одна
купчиха у мужа.
- Это модный-с рисунок. Особь-статьей, должно быть, такая материя
вышла, - отвечал тот.
- Привел, сударь ты мой, меня бог нынешней зимой в Москве видеть
настоящий театр. Махина, я вам объясню, необразимая: вся наша, може сказать,
площадь уставится в него. Одного лампового масла выходит на триста рублев в
день. А дров то есть отпускается на несколько тысяч, - говорил толстый купец
сидевшему с ним рядом, тоже купцу.
В отрицательном состоянии духа были, впрочем, и в райке.
Это пьяный столоначальник.
- Ничего... ладно-с... видали-с... скверно... нехорошо, оставь...
молчать... - говорил он тихонько про себя.
Были также миротворные лица и в задних рядах дворянского круга, а
именно Прасковья Федуловна, ближайшая по деревне соседка Аполлоса Михайлыча.
Она получила от него, по короткому знакомству, тоже билет на одну свою
особу; но, не поняв хорошенько или надеясь