аревела.
- Ах ты, дура... дура! - произнес, качая головой, Рымов, который,
видно, догадывался, на что метит жена.
Анна Сидоровна продолжала плакать.
- Разбойник... душегуб! - говорила она рыдая. - Точно бес-соблазнитель
приехал подмывать. Чтобы ни дна ни покрышки ему, окаянному, - только бы им,
проклятым, человека погубить.
Рымов усмехнулся.
- Чем же он погубит?
- Всем он вас, Виктор Павлыч, погубит, решительно всем; навек не
человеком сделает, каким уж вы и были: припомните хорошенько, так, может
быть, и самим совестно будет! Что смеетесь-то, как над дурой! Вам весело, я
это знаю, - целоваться, я думаю, будете по вашим закоулкам с этими погаными
актрисами. По три дня без куска хлеба сидела от вашего поведения. Никогда
прежде не думала получить этого. - Бабы деревенские, и те этаких
неприятностей не имеют!
- Все промолола? - спросил Рымов.
- Нечего мне молоть! Давно я такая... давно уж вы в эти дела-то
вдались, так уж мне и бог велел разум-то растерять.
- Именно, давно уж ты из ума выжила; прежде - проста была, а теперь уж
ничего не понимаешь. Вразумишь ли тебя, что театр - мое призвание... моя
душа... моя жизнь! Чувствуешь ли ты, понимаешь ли ты это, безумная женщина?
- У вас все душа! Кто вас ни позови, - вам всякий будет душа, только
жена не нравится.
Рымов махнул рукою.
- В пять лет бог дает удовольствие, так и то хочет отнять, - начал он.
Анна Сидоровна горько улыбнулась.
- Великое удовольствие: как над дураком будут смеяться! Видела я вас,
Виктор Павлыч, своими глазами видела - и на человека-то не были похожи.
Обманывать меня нечего, другого вам хочется.
- Чего же другого-то?
- Известно, чего все мужчины хотят.
- Ну да, конечно: красавец какой, - так и кинутся все!
- Кидались же ведь прежде.
- Ах ты, жалкое создание, в тебе целый дьявол ревности сидит, ты ничего
не видишь, ничего не понимаешь. Это благородный спектакль, - вбей хоть ты
это-то в свою голову: тут благородные дамы и девицы. Неужели же они и
повесятся мне на шею? Они, я думаю, и говорить-то не станут со мной.
- Не хитрите, сделайте милость, не хитрите, Виктор Павлыч! Все я очень
хорошо понимаю, и понимаю, почему это вам так хочется.
- Почему мне хочется? Вот этого-то ты, я думаю, уж совсем не понимаешь.
Мне хочется потому, что хотелось этого Шекспиру и Шиллеру, - потому, что
один убежал из отцовского дома, а другой не умел лечить - вот почему мне
хочется!
- Что вы мне приятелей-то приводите в пример. В Москве еще я это от вас
слыхала. Такие же пьяницы, как вы.
- Молчи, дура! Не говори по крайней мере об этих людях своим мерзким
языком.
- Ругайтесь, ругайтесь! Прибейте еще! Убить, я думаю, рады меня...
Пьяница... бездомовщик! Уморил бы с голоду, кабы не мои же родные дали
место.
Анна Сидоровна начала опять реветь.
- Ну да, - проговорил Рымов, - я хочу играть, буду играть, хоть бы тебя
на семь частей разорвало.
Последние слова он произнес в сильном ожесточении. Анна, Сидоровна
хотела было что-то возражать.
- Молчи! - вскрикнул Рымов, ударив кулаком по столу.
III
ВЕЧЕР ИСПЫТАТЕЛЬНОГО ЧТЕНИЯ
Художественный вечер Аполлоса Михайлыча, назначенный собственно для
испытания талантов, начался часов в семь. Все у
- Ах ты, дура... дура! - произнес, качая головой, Рымов, который,
видно, догадывался, на что метит жена.
Анна Сидоровна продолжала плакать.
- Разбойник... душегуб! - говорила она рыдая. - Точно бес-соблазнитель
приехал подмывать. Чтобы ни дна ни покрышки ему, окаянному, - только бы им,
проклятым, человека погубить.
Рымов усмехнулся.
- Чем же он погубит?
- Всем он вас, Виктор Павлыч, погубит, решительно всем; навек не
человеком сделает, каким уж вы и были: припомните хорошенько, так, может
быть, и самим совестно будет! Что смеетесь-то, как над дурой! Вам весело, я
это знаю, - целоваться, я думаю, будете по вашим закоулкам с этими погаными
актрисами. По три дня без куска хлеба сидела от вашего поведения. Никогда
прежде не думала получить этого. - Бабы деревенские, и те этаких
неприятностей не имеют!
- Все промолола? - спросил Рымов.
- Нечего мне молоть! Давно я такая... давно уж вы в эти дела-то
вдались, так уж мне и бог велел разум-то растерять.
- Именно, давно уж ты из ума выжила; прежде - проста была, а теперь уж
ничего не понимаешь. Вразумишь ли тебя, что театр - мое призвание... моя
душа... моя жизнь! Чувствуешь ли ты, понимаешь ли ты это, безумная женщина?
- У вас все душа! Кто вас ни позови, - вам всякий будет душа, только
жена не нравится.
Рымов махнул рукою.
- В пять лет бог дает удовольствие, так и то хочет отнять, - начал он.
Анна Сидоровна горько улыбнулась.
- Великое удовольствие: как над дураком будут смеяться! Видела я вас,
Виктор Павлыч, своими глазами видела - и на человека-то не были похожи.
Обманывать меня нечего, другого вам хочется.
- Чего же другого-то?
- Известно, чего все мужчины хотят.
- Ну да, конечно: красавец какой, - так и кинутся все!
- Кидались же ведь прежде.
- Ах ты, жалкое создание, в тебе целый дьявол ревности сидит, ты ничего
не видишь, ничего не понимаешь. Это благородный спектакль, - вбей хоть ты
это-то в свою голову: тут благородные дамы и девицы. Неужели же они и
повесятся мне на шею? Они, я думаю, и говорить-то не станут со мной.
- Не хитрите, сделайте милость, не хитрите, Виктор Павлыч! Все я очень
хорошо понимаю, и понимаю, почему это вам так хочется.
- Почему мне хочется? Вот этого-то ты, я думаю, уж совсем не понимаешь.
Мне хочется потому, что хотелось этого Шекспиру и Шиллеру, - потому, что
один убежал из отцовского дома, а другой не умел лечить - вот почему мне
хочется!
- Что вы мне приятелей-то приводите в пример. В Москве еще я это от вас
слыхала. Такие же пьяницы, как вы.
- Молчи, дура! Не говори по крайней мере об этих людях своим мерзким
языком.
- Ругайтесь, ругайтесь! Прибейте еще! Убить, я думаю, рады меня...
Пьяница... бездомовщик! Уморил бы с голоду, кабы не мои же родные дали
место.
Анна Сидоровна начала опять реветь.
- Ну да, - проговорил Рымов, - я хочу играть, буду играть, хоть бы тебя
на семь частей разорвало.
Последние слова он произнес в сильном ожесточении. Анна, Сидоровна
хотела было что-то возражать.
- Молчи! - вскрикнул Рымов, ударив кулаком по столу.
III
ВЕЧЕР ИСПЫТАТЕЛЬНОГО ЧТЕНИЯ
Художественный вечер Аполлоса Михайлыча, назначенный собственно для
испытания талантов, начался часов в семь. Все у