могут
произвести на наших дам неприятное впечатление.
Комик, слушавший чтение всей комедии Дилетаева с грустным лицом, встал.
- Посмотрите, как у него руки дрожат, должно быть, он пьян, - заметил
Мишель.
- Какой он странный, неприятно даже видеть: что он - лакей, что ли,
чей-нибудь? - спросила его Дарья Ивановна.
- Должно быть, побочный сын Мельпомены.
- Перестанете ли вы меня смешить! Я, право, уеду.
- Бога ради, не погубите меня... Я не буду, честное слово, не буду, -
отвечал молодой человек и закурил папиросу.
Комик подошел к столу и сел.
- Не любите ли вы пить воду с сахаром при чтении? - спросил хозяин.
- Нет-с, ничего; я и так прочту, - отвечал тот.
- Ему бы стакан водки для смелости закатить, - проговорил тихонько
судья Юлию Карлычу.
- Ай, сохрани господи! Он нас всех приколотит, - отвечал тот.
- И хорошо бы сделал, чтобы глупостями-то не занимались.
Комик наконец начал чтение, по назначению Аполлоса Михайлыча, с того
явления, где невеста рассуждает с теткою о женихах и потом является сваха. С
первого почти его слова Матрена Матвевна фыркнула, Аполлос Михайлыч
усмехнулся, Вейсбор закачал головой, Фани с удивлением уставила на Рымова
свои глаза; даже Осип Касьяныч заглянул ему в лицо. Смех и любопытство
заметно начали овладевать всеми. Вдова, Юлий Карлыч и Фани хохотали уже
совершенно, Дилетаев слушал внимательно и по временам улыбался. Судья тоже
улыбался. Мишель и Дарья Ивановна перестали говорить между собою. Чтение
Рымова было действительно чрезвычайно смешно и натурально: с монологом
каждого действующего лица не только менялся его голос, но как будто бы
перекраивалось и самое лицо, виделись: и грубоватая физиономия тетки, и
сладкое выражение двадцатипятилетней девицы, и, наконец, звонко
ораторствовала сваха. С появлением женихов все уже хохотали, и в том месте,
где Жевакин рассказывает, как солдаты говорили по-итальянски, Аполлос
Михайлыч остановил Рымова.
- Нет, Виктор Павлыч, пощадите, - воскликнул он, отнимая у комика
книгу. - О господи, даже колика сделалась... Матрена Матвевна! Не прикажете
ли истерических капель?
- Я не знаю, что такое со мною, - отвечала вдова, - я просто
сумасшедшая.
- Как вы находите, Дарья Ивановна? - отнесся хозяин к молодой даме.
- Tres drole*, Аполлос Михайлыч, - отвечала та.
______________
* Очень забавен (франц.).
- Живокини{168} не уступит - ужасный урод! - шепнул ей на ухо Мишель.
- Я, mon oncle, никогда так не смеялась... Отчего это? - сказала Фани.
- Это, душа моя, значит высшее искусство смешить. О чем плачете, Юлий
Карлыч?
- От смеха, Аполлос Михайлыч, ей-богу, от смеха.
- Вижу, что от смеха, даже наш великий судья, и тот улыбается. Короче
сказать: вы, Виктор Павлыч, великий актер.
Все эти похвалы комик слушал потупившись.
- Но вот ведь, господа, в чем главное дело, - начал рассуждать
Дилетаев, - что смеялись мы, - это не удивительно: фарс всякой смешон; но,
главное, - разнообразие таланта Виктора Павлыча. Он, например, может сыграть
все почти лица: и сваху, и невесту, и тетку - это удивительно!.. Что бы вы
теперь могли сделать в классической комедии? - продолжал он, обращаясь к
комику. - Это выше слов: конечно, тут бы смеяться не стали; но зато на
изящный-то вкус как бы по
произвести на наших дам неприятное впечатление.
Комик, слушавший чтение всей комедии Дилетаева с грустным лицом, встал.
- Посмотрите, как у него руки дрожат, должно быть, он пьян, - заметил
Мишель.
- Какой он странный, неприятно даже видеть: что он - лакей, что ли,
чей-нибудь? - спросила его Дарья Ивановна.
- Должно быть, побочный сын Мельпомены.
- Перестанете ли вы меня смешить! Я, право, уеду.
- Бога ради, не погубите меня... Я не буду, честное слово, не буду, -
отвечал молодой человек и закурил папиросу.
Комик подошел к столу и сел.
- Не любите ли вы пить воду с сахаром при чтении? - спросил хозяин.
- Нет-с, ничего; я и так прочту, - отвечал тот.
- Ему бы стакан водки для смелости закатить, - проговорил тихонько
судья Юлию Карлычу.
- Ай, сохрани господи! Он нас всех приколотит, - отвечал тот.
- И хорошо бы сделал, чтобы глупостями-то не занимались.
Комик наконец начал чтение, по назначению Аполлоса Михайлыча, с того
явления, где невеста рассуждает с теткою о женихах и потом является сваха. С
первого почти его слова Матрена Матвевна фыркнула, Аполлос Михайлыч
усмехнулся, Вейсбор закачал головой, Фани с удивлением уставила на Рымова
свои глаза; даже Осип Касьяныч заглянул ему в лицо. Смех и любопытство
заметно начали овладевать всеми. Вдова, Юлий Карлыч и Фани хохотали уже
совершенно, Дилетаев слушал внимательно и по временам улыбался. Судья тоже
улыбался. Мишель и Дарья Ивановна перестали говорить между собою. Чтение
Рымова было действительно чрезвычайно смешно и натурально: с монологом
каждого действующего лица не только менялся его голос, но как будто бы
перекраивалось и самое лицо, виделись: и грубоватая физиономия тетки, и
сладкое выражение двадцатипятилетней девицы, и, наконец, звонко
ораторствовала сваха. С появлением женихов все уже хохотали, и в том месте,
где Жевакин рассказывает, как солдаты говорили по-итальянски, Аполлос
Михайлыч остановил Рымова.
- Нет, Виктор Павлыч, пощадите, - воскликнул он, отнимая у комика
книгу. - О господи, даже колика сделалась... Матрена Матвевна! Не прикажете
ли истерических капель?
- Я не знаю, что такое со мною, - отвечала вдова, - я просто
сумасшедшая.
- Как вы находите, Дарья Ивановна? - отнесся хозяин к молодой даме.
- Tres drole*, Аполлос Михайлыч, - отвечала та.
______________
* Очень забавен (франц.).
- Живокини{168} не уступит - ужасный урод! - шепнул ей на ухо Мишель.
- Я, mon oncle, никогда так не смеялась... Отчего это? - сказала Фани.
- Это, душа моя, значит высшее искусство смешить. О чем плачете, Юлий
Карлыч?
- От смеха, Аполлос Михайлыч, ей-богу, от смеха.
- Вижу, что от смеха, даже наш великий судья, и тот улыбается. Короче
сказать: вы, Виктор Павлыч, великий актер.
Все эти похвалы комик слушал потупившись.
- Но вот ведь, господа, в чем главное дело, - начал рассуждать
Дилетаев, - что смеялись мы, - это не удивительно: фарс всякой смешон; но,
главное, - разнообразие таланта Виктора Павлыча. Он, например, может сыграть
все почти лица: и сваху, и невесту, и тетку - это удивительно!.. Что бы вы
теперь могли сделать в классической комедии? - продолжал он, обращаясь к
комику. - Это выше слов: конечно, тут бы смеяться не стали; но зато на
изящный-то вкус как бы по