.
Дилетаев начал прощаться. Хозяйка подала ему свою белую и полную ручку,
которую тот поцеловал и, расшаркавшись, вышел молодцом. Отсюда он завернул к
Никону Семенычу, которого застал в довольно странном костюме, а именно: в
пунцовых шелковых шальварах, в полурасстегнутой сорочке и в какой-то
греческой шапочке. На талии был обернут, несколько раз, яхонтового цвета
широкий кушак, за которым был заткнут кинжал. При входе Аполлоса Михайлыча
он что-то декламировал.
- Разбойник! Совершенный разбойник! - проговорил тот.
- Я всю ночь все обдумывал: надобно большое искусство, чтобы вышло
что-нибудь эффектное, - говорил хозяин, протягивая руку.
- А костюм-то разве не эффектен? Да вы, мой милый, поразите всех одною
наружностию.
- Мне хочется кое-что к поэме прибавить.
- Прибавляйте, пожалуй.
- Именно, прибавить в том месте, где говорится:
Бывало, в ночь глухую
Заложим тройку удалую,
Поем, и свищем, и стрелой
Летим над снежной глубиной.
Я переделал так:
Бывало, в ночь глухую,
Тая в груди отвагу злую,
Летим на тройке вороных,
Потешно сердцу удалых!
Мы, мразный ветр в себя вдыхая,
О прошлом вовсе забывая,
Поем, и свищем, и стрелой
Летим над снежной глубиной.
Это будет сильнее.
- Чудесно! Право, чудесно!.. Какого, батюшка, сейчас актера достал я, -
чудо! Приезжайте обедать.
- Не знаю, поутру можно ли. Я думаю много переменить в пиесе.
- Ну, хоть вечером.
- Вечером буду.
Аполлос Михайлыч завернул также и к судье и здесь было получил
неприятное известие: Осип Касьяны решительно отказывался играть, говоря, что
он совершенно неспособен и даже в театре во всю свою жизнь только два раза
был; но Дилетаев и слышать не хотел.
- Что вы там, почтеннейший Осип Касьяныч, ни говорите, как вы ни
отказывайтесь, мы вам не поверим: вы будете играть и прекрасно сыграете,
потому что вы человек умный, это знают все, и сегодняшний вечер пожалуйте ко
мне.
У судьи вытянулось лицо.
- Хоть на сегодняшний вечер увольте меня, Аполлос Михайлыч, -
проговорил он, - право, я даже все мои обязанности нарушаю с этим театром.
- Вы ваших обязанностей никогда не нарушали, - этого никто о вас не
смеет и подумать, - решил Дилетаев и, снова попросив хозяина не расстраивать
отказом общее дело, уехал.
- Провалился бы ты с своими вечерами! Совсем сблаговал, дурак этакой, -
проговорил ему вслед судья.
Дома Аполлос Михайлыч имел еще неприятную сцену с племянником, который
тоже отказывался играть и на которого он так рассердился, что назвал его
безмозглым дураком и почти выгнал из кабинета.
По отъезде Дилетаева Рымовы несколько времени не говорили между собою
ни слова. Комик сел и, схватив себя за голову обеими руками, задумался.
Приглашение Аполлоса Михайлыча его очень взволновало; но еще более оно,
кажется, встревожило Анну Сидоровну. Она первоначально начала утирать глаза,
на которых уже показались слезы, и потом принялась потихоньку всхлипывать.
- Это что еще такое? - сказал Рымов с досадою.
- Так... ничего... - отвечала Анна Сидоровна, - опять!.. - произнесла
она и начала всхлипывать громко.
- Что опять?
- Опять!.. - отвечала она и з
Дилетаев начал прощаться. Хозяйка подала ему свою белую и полную ручку,
которую тот поцеловал и, расшаркавшись, вышел молодцом. Отсюда он завернул к
Никону Семенычу, которого застал в довольно странном костюме, а именно: в
пунцовых шелковых шальварах, в полурасстегнутой сорочке и в какой-то
греческой шапочке. На талии был обернут, несколько раз, яхонтового цвета
широкий кушак, за которым был заткнут кинжал. При входе Аполлоса Михайлыча
он что-то декламировал.
- Разбойник! Совершенный разбойник! - проговорил тот.
- Я всю ночь все обдумывал: надобно большое искусство, чтобы вышло
что-нибудь эффектное, - говорил хозяин, протягивая руку.
- А костюм-то разве не эффектен? Да вы, мой милый, поразите всех одною
наружностию.
- Мне хочется кое-что к поэме прибавить.
- Прибавляйте, пожалуй.
- Именно, прибавить в том месте, где говорится:
Бывало, в ночь глухую
Заложим тройку удалую,
Поем, и свищем, и стрелой
Летим над снежной глубиной.
Я переделал так:
Бывало, в ночь глухую,
Тая в груди отвагу злую,
Летим на тройке вороных,
Потешно сердцу удалых!
Мы, мразный ветр в себя вдыхая,
О прошлом вовсе забывая,
Поем, и свищем, и стрелой
Летим над снежной глубиной.
Это будет сильнее.
- Чудесно! Право, чудесно!.. Какого, батюшка, сейчас актера достал я, -
чудо! Приезжайте обедать.
- Не знаю, поутру можно ли. Я думаю много переменить в пиесе.
- Ну, хоть вечером.
- Вечером буду.
Аполлос Михайлыч завернул также и к судье и здесь было получил
неприятное известие: Осип Касьяны решительно отказывался играть, говоря, что
он совершенно неспособен и даже в театре во всю свою жизнь только два раза
был; но Дилетаев и слышать не хотел.
- Что вы там, почтеннейший Осип Касьяныч, ни говорите, как вы ни
отказывайтесь, мы вам не поверим: вы будете играть и прекрасно сыграете,
потому что вы человек умный, это знают все, и сегодняшний вечер пожалуйте ко
мне.
У судьи вытянулось лицо.
- Хоть на сегодняшний вечер увольте меня, Аполлос Михайлыч, -
проговорил он, - право, я даже все мои обязанности нарушаю с этим театром.
- Вы ваших обязанностей никогда не нарушали, - этого никто о вас не
смеет и подумать, - решил Дилетаев и, снова попросив хозяина не расстраивать
отказом общее дело, уехал.
- Провалился бы ты с своими вечерами! Совсем сблаговал, дурак этакой, -
проговорил ему вслед судья.
Дома Аполлос Михайлыч имел еще неприятную сцену с племянником, который
тоже отказывался играть и на которого он так рассердился, что назвал его
безмозглым дураком и почти выгнал из кабинета.
По отъезде Дилетаева Рымовы несколько времени не говорили между собою
ни слова. Комик сел и, схватив себя за голову обеими руками, задумался.
Приглашение Аполлоса Михайлыча его очень взволновало; но еще более оно,
кажется, встревожило Анну Сидоровну. Она первоначально начала утирать глаза,
на которых уже показались слезы, и потом принялась потихоньку всхлипывать.
- Это что еще такое? - сказал Рымов с досадою.
- Так... ничего... - отвечала Анна Сидоровна, - опять!.. - произнесла
она и начала всхлипывать громко.
- Что опять?
- Опять!.. - отвечала она и з