о и намекнул ему,
что у ней есть родные: мать и брат, которые не допустят его бесславить
несчастную жертву, но и то не подействовало. Он сделал презрительную
гримасу.
- Ничего я не боюсь; плевать я на всех хочу, что они мне сделают?
Тем мое свидание и кончилось.
Я уехал.
"Нет, Лида не должна жить с этим человеком, он совсем потерялся, -
подумал я. - Это еще и лучше, что он сам ее оставил. Пусть она живет с
матерью: расскажу все Леониду, и мы вместе как-нибудь это устроим". Больше
всех я ожидал сопротивления от самой Лиды: вряд ли она на это решится.
Я заехал к ней, чтобы передать ей малоуспешность своей поездки и
сообщить новое мое предположение насчет дальнейшей ее участи, но не застал
ее дома: она была у матери, которая присылала за ней. Что-то там происходит?
От Леонида не было никакого известия. Возвратившись домой, я целое утро
провел в раздумье, ездил потом к Курдюмову, чтобы растолковать, какое зло
принес он любимой им женщине, и прямо просить его уехать из Москвы, заезжал
к Надине растолковать ее ошибку, но обоих не застал дома, или меня не
приняли, а между тем судьба готовила новый удар бедной Лиде.
Поздно вечером, когда уж я улегся в постель, вдруг вошел ко мне Леонид
во фраке и в белых перчатках.
- Откуда это? - спросил я его.
- В вокзале был и приехал к вам ночевать.
- Очень рад.
- Вы меня положите в кабинет.
- Отчего же не в спальне - со мной?
- Так, я завтра рано уеду.
Я предложил было ему ужинать, но он отказался и просил только дать ему
вина.
- Мне хочется сегодня хорошенько выспаться; от какого вина лучше спишь?
- От всякого крепкого: хересу, портвейну.
- Дайте, какое у вас есть.
Я велел подать ему хересу, он выпил целый стакан, чего с ним прежде
никогда не бывало, поцеловал меня, ушел в кабинет, заперся там и тотчас же
погасил огонь.
Вообще он был как-то странен и чрезвычайно грустен. Об Лидии Николаевне
не сказал ни слова, как будто бы не получал моего письма, а я не успел и не
решился заговорить об ней. Мне не спалось, из кабинета слышался легкий шум,
я встал потихоньку и заглянул в замочную скважину. Ночь была лунная. Леонид
сидел у стола и что-то такое, кажется, писал впотьмах карандашом.
XII
Понять не могу, что такое делается: Леонид, кажется, всю ночь не спал.
Я сам заснул почти на утре, но когда проснулся, его уж не было у меня: в
шесть часов утра, как сказал мне мой человек, за ним заезжал молодой человек
в карете, в которой они вместе и уехали. Тяжелое предчувствие сдавило мне
сердце. Я решился, не теряя минуты, ехать к Леониду в Москву, ожидая или
найти его дома, или узнать по крайней мере там, куда и зачем он мог уехать.
Проезжая Мясницкую, я услышал, что меня кто-то зовет по имени; я обернулся:
это был человек Ваньковских, который кричал мне во все горло и махал
фуражкой. Я остановился. Он подбежал ко мне.
- Что такое? - спросил я.
- К вам, сударь, бежал; у вас несчастье приключилось: Леонид Николаич
очень нездоровы.
- Как, чем нездоров? - спросил я, сажая его к себе на пролетки и велев
извозчику ехать как можно скорее.
- Сами не можем знать хорошенько; ночевать они дома не изволили, а
сегодня на утре привезли в беспамятстве, все в крови; надобно полагать так,
что из пистолета, видно, ранены.
"Тольк
что у ней есть родные: мать и брат, которые не допустят его бесславить
несчастную жертву, но и то не подействовало. Он сделал презрительную
гримасу.
- Ничего я не боюсь; плевать я на всех хочу, что они мне сделают?
Тем мое свидание и кончилось.
Я уехал.
"Нет, Лида не должна жить с этим человеком, он совсем потерялся, -
подумал я. - Это еще и лучше, что он сам ее оставил. Пусть она живет с
матерью: расскажу все Леониду, и мы вместе как-нибудь это устроим". Больше
всех я ожидал сопротивления от самой Лиды: вряд ли она на это решится.
Я заехал к ней, чтобы передать ей малоуспешность своей поездки и
сообщить новое мое предположение насчет дальнейшей ее участи, но не застал
ее дома: она была у матери, которая присылала за ней. Что-то там происходит?
От Леонида не было никакого известия. Возвратившись домой, я целое утро
провел в раздумье, ездил потом к Курдюмову, чтобы растолковать, какое зло
принес он любимой им женщине, и прямо просить его уехать из Москвы, заезжал
к Надине растолковать ее ошибку, но обоих не застал дома, или меня не
приняли, а между тем судьба готовила новый удар бедной Лиде.
Поздно вечером, когда уж я улегся в постель, вдруг вошел ко мне Леонид
во фраке и в белых перчатках.
- Откуда это? - спросил я его.
- В вокзале был и приехал к вам ночевать.
- Очень рад.
- Вы меня положите в кабинет.
- Отчего же не в спальне - со мной?
- Так, я завтра рано уеду.
Я предложил было ему ужинать, но он отказался и просил только дать ему
вина.
- Мне хочется сегодня хорошенько выспаться; от какого вина лучше спишь?
- От всякого крепкого: хересу, портвейну.
- Дайте, какое у вас есть.
Я велел подать ему хересу, он выпил целый стакан, чего с ним прежде
никогда не бывало, поцеловал меня, ушел в кабинет, заперся там и тотчас же
погасил огонь.
Вообще он был как-то странен и чрезвычайно грустен. Об Лидии Николаевне
не сказал ни слова, как будто бы не получал моего письма, а я не успел и не
решился заговорить об ней. Мне не спалось, из кабинета слышался легкий шум,
я встал потихоньку и заглянул в замочную скважину. Ночь была лунная. Леонид
сидел у стола и что-то такое, кажется, писал впотьмах карандашом.
XII
Понять не могу, что такое делается: Леонид, кажется, всю ночь не спал.
Я сам заснул почти на утре, но когда проснулся, его уж не было у меня: в
шесть часов утра, как сказал мне мой человек, за ним заезжал молодой человек
в карете, в которой они вместе и уехали. Тяжелое предчувствие сдавило мне
сердце. Я решился, не теряя минуты, ехать к Леониду в Москву, ожидая или
найти его дома, или узнать по крайней мере там, куда и зачем он мог уехать.
Проезжая Мясницкую, я услышал, что меня кто-то зовет по имени; я обернулся:
это был человек Ваньковских, который кричал мне во все горло и махал
фуражкой. Я остановился. Он подбежал ко мне.
- Что такое? - спросил я.
- К вам, сударь, бежал; у вас несчастье приключилось: Леонид Николаич
очень нездоровы.
- Как, чем нездоров? - спросил я, сажая его к себе на пролетки и велев
извозчику ехать как можно скорее.
- Сами не можем знать хорошенько; ночевать они дома не изволили, а
сегодня на утре привезли в беспамятстве, все в крови; надобно полагать так,
что из пистолета, видно, ранены.
"Тольк