о этого недоставало", - подумал я и очень хорошо все понял. Вчера
он получил мое письмо о Лиде, а сегодня у него была, верно, дуэль с
Курдюмовым. И как мне, тупоумному, было не догадаться еще вчера, что он
замышляет что-то недоброе. Остановить его я имел тысячу средств: я бы его не
пустил, уговорил, наконец, помирил бы их.
- Куда он ранен и опасно ли? - спросил я человека.
- Бог их, батюшка, знает; слышал, что кровь-то больна одолевает, доктор
при них, не знаем, что будет. Они, как немного поочувствовались, сейчас
приказали, чтоб за вами шли, я и побежал. Этакое на нас божеское посещение -
барин-то какой! Этакого, кажись, и не нажить другого. Ну, как что случится,
сохрани бог, старая барыня не снесет этого: кричит теперь как полоумная на
весь дом.
Приехав, я встретил в зале молодого человека, товарища Леонида -
некоего Гарновского, которого видел у него несколько раз и которого, как я
заметил, он держал в полном у себя подчинении. Я догадался, что это был
секундант.
- Жив ли? - спросил я его.
- Жив еще-с, - отвечал он.
- Не стыдно ли было вам участвовать в подобном деле, не предуведомив ни
родных, ни меня, - сказал я ему.
- Что ж мне было делать, он взял с меня клятву; в этаких случаях нельзя
отказываться, - отвечал он со слезами на глазах.
- Очень можно. Это была не дуэль, а подлое убийство. Леонид во всю
жизнь пистолета не брал в руки, вы это знали, - так друзья не делают.
Молодой человек заплакал.
Я прошел в кабинет. Леонид лежал на своей кушетке вверх лицом, уже
бледный, как мертвец, но в памяти. Увидев меня, он улыбнулся.
- Здравствуйте! Я вас давно жду, - сказал он, протягивая мне руку.
Я взял и незаметно пощупал пульс, который был неровен, но довольно еще
силен. У изголовья стоял растерявшийся полковой медик, которого пригласили
из ближайших казарм. Я спросил его потихоньку о состоянии больного; он
отвечал, что рана в верхней части груди, пуля вышла, но кровотечение
необыкновенно сильно, и вряд ли не повреждена сонная артерия. Я просил его
съездить к университетским врачам, чтобы составить консилиум. Из дальних
комнат слышались стоны и рыдания Марьи Виссарионовны. Ее, по распоряжению
врача, не пускали к сыну.
- Сядьте около меня, - сказал Леонид, когда мы остались одни. Я сел.
- Я скрыл от вас мою проделку, - начал он слабым голосом, - вы бы мне
помешали... а мне очень хотелось проучить этого негодяя... Не думал, что так
кончится серьезно...
Я просил его не говорить и успокоиться.
- Ничего... часом раньше... часом позже... все равно... Не послали ли
Лиде сказать; я этого не хочу... не сказывайте ей дольше... как можно
дольше... Вы не оставьте ее... я на вас больше всех надеюсь... Мать тоже не
оставьте... ой, зачем это она так громко рыдает, мне тошно и без того.
Я не в состоянии был владеть собой и заплакал.
- И вы туда же! Стыдно быть таким малодушным, - продолжал Леонид. -
Теперь мать будет за меня проклинать Лиду; вразумите ее и растолкуйте, что
та ни в чем не виновата. Она вчера, говорят, так ее бранила, что ту
полумертвую увезли домой. Там, в моей шкатулке, найдете вы записку, в
которой я написал, чтобы Лиде отдали всю следующую мне часть из имения;
настойте, чтобы это было сделано, а то она, пожалуй, без куска хлеба
останется. Ой! Что-то хуже, слаб очень становлюсь...
он получил мое письмо о Лиде, а сегодня у него была, верно, дуэль с
Курдюмовым. И как мне, тупоумному, было не догадаться еще вчера, что он
замышляет что-то недоброе. Остановить его я имел тысячу средств: я бы его не
пустил, уговорил, наконец, помирил бы их.
- Куда он ранен и опасно ли? - спросил я человека.
- Бог их, батюшка, знает; слышал, что кровь-то больна одолевает, доктор
при них, не знаем, что будет. Они, как немного поочувствовались, сейчас
приказали, чтоб за вами шли, я и побежал. Этакое на нас божеское посещение -
барин-то какой! Этакого, кажись, и не нажить другого. Ну, как что случится,
сохрани бог, старая барыня не снесет этого: кричит теперь как полоумная на
весь дом.
Приехав, я встретил в зале молодого человека, товарища Леонида -
некоего Гарновского, которого видел у него несколько раз и которого, как я
заметил, он держал в полном у себя подчинении. Я догадался, что это был
секундант.
- Жив ли? - спросил я его.
- Жив еще-с, - отвечал он.
- Не стыдно ли было вам участвовать в подобном деле, не предуведомив ни
родных, ни меня, - сказал я ему.
- Что ж мне было делать, он взял с меня клятву; в этаких случаях нельзя
отказываться, - отвечал он со слезами на глазах.
- Очень можно. Это была не дуэль, а подлое убийство. Леонид во всю
жизнь пистолета не брал в руки, вы это знали, - так друзья не делают.
Молодой человек заплакал.
Я прошел в кабинет. Леонид лежал на своей кушетке вверх лицом, уже
бледный, как мертвец, но в памяти. Увидев меня, он улыбнулся.
- Здравствуйте! Я вас давно жду, - сказал он, протягивая мне руку.
Я взял и незаметно пощупал пульс, который был неровен, но довольно еще
силен. У изголовья стоял растерявшийся полковой медик, которого пригласили
из ближайших казарм. Я спросил его потихоньку о состоянии больного; он
отвечал, что рана в верхней части груди, пуля вышла, но кровотечение
необыкновенно сильно, и вряд ли не повреждена сонная артерия. Я просил его
съездить к университетским врачам, чтобы составить консилиум. Из дальних
комнат слышались стоны и рыдания Марьи Виссарионовны. Ее, по распоряжению
врача, не пускали к сыну.
- Сядьте около меня, - сказал Леонид, когда мы остались одни. Я сел.
- Я скрыл от вас мою проделку, - начал он слабым голосом, - вы бы мне
помешали... а мне очень хотелось проучить этого негодяя... Не думал, что так
кончится серьезно...
Я просил его не говорить и успокоиться.
- Ничего... часом раньше... часом позже... все равно... Не послали ли
Лиде сказать; я этого не хочу... не сказывайте ей дольше... как можно
дольше... Вы не оставьте ее... я на вас больше всех надеюсь... Мать тоже не
оставьте... ой, зачем это она так громко рыдает, мне тошно и без того.
Я не в состоянии был владеть собой и заплакал.
- И вы туда же! Стыдно быть таким малодушным, - продолжал Леонид. -
Теперь мать будет за меня проклинать Лиду; вразумите ее и растолкуйте, что
та ни в чем не виновата. Она вчера, говорят, так ее бранила, что ту
полумертвую увезли домой. Там, в моей шкатулке, найдете вы записку, в
которой я написал, чтобы Лиде отдали всю следующую мне часть из имения;
настойте, чтобы это было сделано, а то она, пожалуй, без куска хлеба
останется. Ой! Что-то хуже, слаб очень становлюсь...