видеть, -
отвечал я.
- А вы чьи такие? - спросила черноволосая.
- Я знакомый его, - повторил я.
- Да кто такие! Мы ихних знакомых очень хорошо знаем.
- Тебе что за беспокойство? Суешься не в свое дело, - перебила ее
белокурая.
- Что мне за беспокойство, так спрашиваю.
- Где я могу видеть Ивана Кузьмича? - отнесся я к белокурой.
- Он там - вон в этой комнате... Матреша! - спросила она девочку. -
Иван Кузьмич встал?
- Встал-с.
- Позвать, что ли, вам его?
- Нет, я сам пойду, - отвечал я и, боясь, что Иван Кузьмич ко мне не
выйдет, отворил дверь, на которую белокурая мне показывала, и вошел.
Он лежал на диване; перед ним стоял графин водки и морс. Комната была
разгорожена ширмами с дверцами, которые при моем появлении захлопнулись.
Увидев меня, Иван Кузьмич ужасно смешался, привстал, говорить ничего не мог
и весь дрожал. Он был очень истощен и болезнью и, вероятно, недавнею
попойкою. Я начал прямо:
- Я приехал к вам, Иван Кузьмич, от Лидии Николаевны, она просит вас
возвратиться домой.
- Нет-с, благодарю вас покорно, не беспокойтесь, сделайте одолжение...
я стар - мной играть... я не игрушка. Домой мне незачем ехать, я здесь
живу... что ж такое, я всем скажу, что здесь живу, я квартиру здесь нанимаю,
и кончено...
- Вы этим компрометируете Лидию Николаевну; неужели вас совесть не
упрекает за нее?
Иван Кузьмич сделал нетерпеливый жест.
- Вы сердитесь на нее, и сами не знаете за что, - продолжал я. - Мне
все известно: письмо Курдюмова никак не может служить обвинением для Лидии
Николаевны. Ни одна в мире женщина не поручится, чтобы какой-нибудь господин
не решился ей написать подобного письма. Между вами или одно недоразумение,
или вы хотите только сделать зло вашей жене, и за что же, наконец! Неужели
за то, что она в продолжение пяти лет терпела все ваши недостатки, скрывала
их от знакомых, от родных, а вы пустую записку обращаете ей в преступление.
- Я не за то-с, мне это что... я не за это.
- Так за что же?
- Так, ничего-с: мимо ехали, - отвечал Иван Кузьмич, выпил стакан водки
и начал ходить взад и вперед по комнате.
- Коли так больна и не любит меня, так зачем же замуж выходила, шла бы
в кого влюблена; а я ведь дурак... я ничего не понимаю, - говорил он как бы
сам с собой.
- Она сначала вас уважала, но после вы сами ее вооружили против себя! -
возразил я.
- Я вооружил, да-с, я же виноват, коли муж к жене, а она в сторону...
может быть, по-вашему, образованному, ничего, очень хорошо... а мы люди
простые. Что ж такое? Я прямо скажу, я мужчина, за неволю сделаешь
что-нибудь... У них рюмку водки выпьешь, так сейчас и пьяница; ну, пьяница,
так пьяница, будь по-ихнему. Теперь меня всего обобрали... я нищий стал... у
меня тут тридцать тысяч серебром ухнуло, - ну и виноват, значит! Мы ведь
дураки, ничего не понимаем, учились на медные деньги, в университетах не
были.
- Не совестно ли вам, Иван Кузьмич, говорить это? Не вы ли сами
предложили как доказательство любви вашей уничтожить этот вексель!
- Я не корю. Дай им бог счастья, а мне проживать на них нечего, я все
прожил.
Видя, что Иван Кузьмич был так настроен против Лидии Николаевны, что
невозможно было ни оправдать ее пред ним, ни возбудить в нем чувство
сострадания к ней, я решился по крайней мере попугать ег
отвечал я.
- А вы чьи такие? - спросила черноволосая.
- Я знакомый его, - повторил я.
- Да кто такие! Мы ихних знакомых очень хорошо знаем.
- Тебе что за беспокойство? Суешься не в свое дело, - перебила ее
белокурая.
- Что мне за беспокойство, так спрашиваю.
- Где я могу видеть Ивана Кузьмича? - отнесся я к белокурой.
- Он там - вон в этой комнате... Матреша! - спросила она девочку. -
Иван Кузьмич встал?
- Встал-с.
- Позвать, что ли, вам его?
- Нет, я сам пойду, - отвечал я и, боясь, что Иван Кузьмич ко мне не
выйдет, отворил дверь, на которую белокурая мне показывала, и вошел.
Он лежал на диване; перед ним стоял графин водки и морс. Комната была
разгорожена ширмами с дверцами, которые при моем появлении захлопнулись.
Увидев меня, Иван Кузьмич ужасно смешался, привстал, говорить ничего не мог
и весь дрожал. Он был очень истощен и болезнью и, вероятно, недавнею
попойкою. Я начал прямо:
- Я приехал к вам, Иван Кузьмич, от Лидии Николаевны, она просит вас
возвратиться домой.
- Нет-с, благодарю вас покорно, не беспокойтесь, сделайте одолжение...
я стар - мной играть... я не игрушка. Домой мне незачем ехать, я здесь
живу... что ж такое, я всем скажу, что здесь живу, я квартиру здесь нанимаю,
и кончено...
- Вы этим компрометируете Лидию Николаевну; неужели вас совесть не
упрекает за нее?
Иван Кузьмич сделал нетерпеливый жест.
- Вы сердитесь на нее, и сами не знаете за что, - продолжал я. - Мне
все известно: письмо Курдюмова никак не может служить обвинением для Лидии
Николаевны. Ни одна в мире женщина не поручится, чтобы какой-нибудь господин
не решился ей написать подобного письма. Между вами или одно недоразумение,
или вы хотите только сделать зло вашей жене, и за что же, наконец! Неужели
за то, что она в продолжение пяти лет терпела все ваши недостатки, скрывала
их от знакомых, от родных, а вы пустую записку обращаете ей в преступление.
- Я не за то-с, мне это что... я не за это.
- Так за что же?
- Так, ничего-с: мимо ехали, - отвечал Иван Кузьмич, выпил стакан водки
и начал ходить взад и вперед по комнате.
- Коли так больна и не любит меня, так зачем же замуж выходила, шла бы
в кого влюблена; а я ведь дурак... я ничего не понимаю, - говорил он как бы
сам с собой.
- Она сначала вас уважала, но после вы сами ее вооружили против себя! -
возразил я.
- Я вооружил, да-с, я же виноват, коли муж к жене, а она в сторону...
может быть, по-вашему, образованному, ничего, очень хорошо... а мы люди
простые. Что ж такое? Я прямо скажу, я мужчина, за неволю сделаешь
что-нибудь... У них рюмку водки выпьешь, так сейчас и пьяница; ну, пьяница,
так пьяница, будь по-ихнему. Теперь меня всего обобрали... я нищий стал... у
меня тут тридцать тысяч серебром ухнуло, - ну и виноват, значит! Мы ведь
дураки, ничего не понимаем, учились на медные деньги, в университетах не
были.
- Не совестно ли вам, Иван Кузьмич, говорить это? Не вы ли сами
предложили как доказательство любви вашей уничтожить этот вексель!
- Я не корю. Дай им бог счастья, а мне проживать на них нечего, я все
прожил.
Видя, что Иван Кузьмич был так настроен против Лидии Николаевны, что
невозможно было ни оправдать ее пред ним, ни возбудить в нем чувство
сострадания к ней, я решился по крайней мере попугать ег