бливался горькими
слезами. Он мне рассказал подробности дуэли: накануне приехал к нему Леонид
и повез его с собой в воксал; когда приехали, то Леонид все кого-то искал.
Встретившись с Курдюмовым, он остановил того, и они вместе ушли в дальние
комнаты. Возвратившись, Леонид отвел Гарновского в сторону и, предварительно
обязав его клятвою не говорить того, что он ему откроет, сказал, что у него
дуэль, и просил его быть секундантом; он согласился, и на другой день Леонид
назначил ему заехать за ним ко мне в шесть часов утра. Когда приехали к
назначенному месту, Курдюмов уже был там. Он или боялся, или не желал дуэли:
с ним даже не было секунданта; он несколько раз просил у Леонида прощения,
но тот отвечал, что он обижен не лично и потому простить не может. Когда
противники были поставлены, то Курдюмов хотел выстрелить на воздух, но
Леонид, заметив это, требовал, чтобы он стрелял как следует, а в противном
случае обещал продолжать дуэль целый день Курдюмов повиновался, раздался
выстрел, Леонид пошатнулся, сам тоже выстрелил, но на воздух, и упал.
Увидев, что он ранен, Курдюмов бросился к нему, высасывал у него пулю,
перевязывал рану и беспрестанно спрашивал, что он чувствует? Когда
бесчувственного Леонида повезли домой, он просил позволения проводить его и
всю дорогу рыдал, как ребенок, и когда того привезли, он не вышел из экипажа
и велел себя прямо везти к коменданту.
"Да будет святая воля бога", - подумал я. Как знать, что бы принесла
Леониду жизнь, особенно если взять в расчет его прекрасную, но все-таки
странную натуру.
Я очень боялся за Лиду; мне казалось, что ниспосланное ей испытание
свыше сил ее. Приказание Леонида - скрыть от нее случившееся - не исполнили.
Кто-то из людей отправился к ней в то же утро и все рассказал до малейших
подробностей; она приехала, но Леонид лежал уже на столе. Тут только я
увидел, какими огромными нравственными силами обладала эта, по-видимому
слабая, женщина. Как должна была огорчить ее смерть брата, которого она
страстно любила и который умер за нее, об этом и говорить нечего; но она не
рыдала, не рвалась, как Марья Виссарионовна, а тихо и спокойно подошла и
поцеловала усопшего; потом пошла было к матери, но скоро возвратилась: та с
ней не хотела говорить.
В продолжение трех дней и трех ночей она не отходила от тела, провожала
его в церковь, выстояла всю службу, хотя, конечно, видела и понимала, что
была предметом неприличного любопытства. Одни называли ее по имени, другие
указывали на нее, третьи рассказывали историю дуэли, но никто ее не пожалел,
никто в ней не поучаствовал; зато Марья Виссарионовна, как говорится,
надсадила всех. Ее внесли рыдающую на креслах, за ней шла, тоже рыдая,
Пионова, а при конце службы с ними обеими сделалось дурно. Я и Лида подошли
первые и простились с покойником. Иван Кузьмич тоже явился на похороны
истерзанный и больной; за панихидой он разрыдался, подошел потом к Марье
Виссарионовне, утешал ее, а жене даже не поклонился и как будто бы не
заметил ее. Он, как мне сказывали, отобрал от нее все вещи, экипажи, людей,
и Лида осталась с одной своей горничной Аннушкой.
Курдюмов содержится на гауптвахте и очень, говорят, тоскует. Все это
передавал мне Гарновский, который неимоверно ласкается ко мне и каждый почти
день бывает у меня. Он, кажется, очень боится, чтобы ему не дост
слезами. Он мне рассказал подробности дуэли: накануне приехал к нему Леонид
и повез его с собой в воксал; когда приехали, то Леонид все кого-то искал.
Встретившись с Курдюмовым, он остановил того, и они вместе ушли в дальние
комнаты. Возвратившись, Леонид отвел Гарновского в сторону и, предварительно
обязав его клятвою не говорить того, что он ему откроет, сказал, что у него
дуэль, и просил его быть секундантом; он согласился, и на другой день Леонид
назначил ему заехать за ним ко мне в шесть часов утра. Когда приехали к
назначенному месту, Курдюмов уже был там. Он или боялся, или не желал дуэли:
с ним даже не было секунданта; он несколько раз просил у Леонида прощения,
но тот отвечал, что он обижен не лично и потому простить не может. Когда
противники были поставлены, то Курдюмов хотел выстрелить на воздух, но
Леонид, заметив это, требовал, чтобы он стрелял как следует, а в противном
случае обещал продолжать дуэль целый день Курдюмов повиновался, раздался
выстрел, Леонид пошатнулся, сам тоже выстрелил, но на воздух, и упал.
Увидев, что он ранен, Курдюмов бросился к нему, высасывал у него пулю,
перевязывал рану и беспрестанно спрашивал, что он чувствует? Когда
бесчувственного Леонида повезли домой, он просил позволения проводить его и
всю дорогу рыдал, как ребенок, и когда того привезли, он не вышел из экипажа
и велел себя прямо везти к коменданту.
"Да будет святая воля бога", - подумал я. Как знать, что бы принесла
Леониду жизнь, особенно если взять в расчет его прекрасную, но все-таки
странную натуру.
Я очень боялся за Лиду; мне казалось, что ниспосланное ей испытание
свыше сил ее. Приказание Леонида - скрыть от нее случившееся - не исполнили.
Кто-то из людей отправился к ней в то же утро и все рассказал до малейших
подробностей; она приехала, но Леонид лежал уже на столе. Тут только я
увидел, какими огромными нравственными силами обладала эта, по-видимому
слабая, женщина. Как должна была огорчить ее смерть брата, которого она
страстно любила и который умер за нее, об этом и говорить нечего; но она не
рыдала, не рвалась, как Марья Виссарионовна, а тихо и спокойно подошла и
поцеловала усопшего; потом пошла было к матери, но скоро возвратилась: та с
ней не хотела говорить.
В продолжение трех дней и трех ночей она не отходила от тела, провожала
его в церковь, выстояла всю службу, хотя, конечно, видела и понимала, что
была предметом неприличного любопытства. Одни называли ее по имени, другие
указывали на нее, третьи рассказывали историю дуэли, но никто ее не пожалел,
никто в ней не поучаствовал; зато Марья Виссарионовна, как говорится,
надсадила всех. Ее внесли рыдающую на креслах, за ней шла, тоже рыдая,
Пионова, а при конце службы с ними обеими сделалось дурно. Я и Лида подошли
первые и простились с покойником. Иван Кузьмич тоже явился на похороны
истерзанный и больной; за панихидой он разрыдался, подошел потом к Марье
Виссарионовне, утешал ее, а жене даже не поклонился и как будто бы не
заметил ее. Он, как мне сказывали, отобрал от нее все вещи, экипажи, людей,
и Лида осталась с одной своей горничной Аннушкой.
Курдюмов содержится на гауптвахте и очень, говорят, тоскует. Все это
передавал мне Гарновский, который неимоверно ласкается ко мне и каждый почти
день бывает у меня. Он, кажется, очень боится, чтобы ему не дост