он и
рисует, и лепит, и гальванопластикою занимается, и даже точит из дерева,
кости, серебра, и точит очень хорошо. Все его работы я, разумеется,
насколько доставало во мне притворства, хвалил, наконец и эти предметы
истощились, и мы снова замолчали. К концу вечера, впрочем, я решился
затронуть за его чувствительную, как полагал, струну и заговорил о семействе
Марьи Виссарионовны. Курдюмов отвечал слегка и так же слегка спросил меня:
давно ли я знаком с ними? И когда я сказал, что еще учил Леонида, и похвалил
его, он проговорил покровительственным тоном:
- Oui, il a beaucoup de talent pour la musique*.
______________
* Да, у него большой музыкальный талант (франц.).
В отношении Лидии Николаевны больше отмалчивался и только назвал ее
милою дамою, а Надину умною девушкою; говоря же об Иване Кузьмиче, сделал
гримасу.
Возвратившись домой, я застал у себя нечаянного гостя. Леонид
возвратился в Москву и уже часа два дожидался меня на моей квартире. Он
приехал ко мне тотчас, как вышел из дорожного экипажа, не заходя даже домой,
но, здороваясь со мною, не обнаружил большой радости, а только проговорил:
- Хорошо, что приехали, а то все это время была такая скука.
- Кончили курс? - спросил я.
- Да.
- Кандидатом?
- Да.
- Много занимаетесь?
- Нет; все было не до того... У сестры бываете?
- Как же.
- Что она, здорова?
- Не совсем, кажется.
- А что благоверный ее?
- Тоже прихварывает, только своего рода болезнию.
- Опять разрешил, - проговорил Леонид и потом, помолчав, прибавил: -
Курдюмов часто там бывает?
- Каждый день, - отвечал я.
Он нахмурился.
- Я познакомился там еще с новым лицом, с сестрою Ивана Кузьмича, -
сказал я.
- Она еще все гостит? - проговорил Леонид.
- Гостит и не думает уезжать.
- Что ж она тут делает?
- Ничего: пламенеет страстию к Курдюмову.
Леонид ничего не отвечал, но еще более нахмурился и несколько времени
ходил взад и вперед по комнате.
- Вы говорили с сестрою? - спросил он вдруг меня.
Я догадался, о чем он спрашивает.
- Говорил один раз.
- А что именно?
Я передал ему слово в слово разговор мой с Лидиею Николаевною: спор наш
об Курдюмове и визит к сему последнему.
- Курдюмов какой-то всеобщий художник! - заметил я.
Леонид вышел из себя.
- О черт, художник! - воскликнул он. - У человека недостает душонки,
чтобы с толком спеть романс, а вы называете его художником... Токарь он,
может быть, хороший, но никак не художник.
Я не возражал Леониду, потому что был совершенно согласен с ним. Он у
меня ночевал, а на другой день мы оба пошли обедать к Лидии Николаевне. Она
только что приехала от матери и очень обрадовалась брату, бросилась к нему
на шею и разрыдалась. Иван Кузьмич болен. Сначала я думал, что это
последствия похмелья, но оказалось, что он болен серьезнее. Вместе почти с
нами приехал к нему доктор, которого я знал еще по университету, старик
добрый и простой. Когда он вышел от больного, я нагнал его в передней и
спросил:
- Какого рода болезнь у Ивана Кузьмича?
- А что, батенька, - отвечал старик, - подагрица разыгралась и завалы в
печени нажил. Алкоголю много глотал.
- И в сильном развитии?
- Будет с него, если нашего снадобья не покушает да диеты не подержит,
так на ос
рисует, и лепит, и гальванопластикою занимается, и даже точит из дерева,
кости, серебра, и точит очень хорошо. Все его работы я, разумеется,
насколько доставало во мне притворства, хвалил, наконец и эти предметы
истощились, и мы снова замолчали. К концу вечера, впрочем, я решился
затронуть за его чувствительную, как полагал, струну и заговорил о семействе
Марьи Виссарионовны. Курдюмов отвечал слегка и так же слегка спросил меня:
давно ли я знаком с ними? И когда я сказал, что еще учил Леонида, и похвалил
его, он проговорил покровительственным тоном:
- Oui, il a beaucoup de talent pour la musique*.
______________
* Да, у него большой музыкальный талант (франц.).
В отношении Лидии Николаевны больше отмалчивался и только назвал ее
милою дамою, а Надину умною девушкою; говоря же об Иване Кузьмиче, сделал
гримасу.
Возвратившись домой, я застал у себя нечаянного гостя. Леонид
возвратился в Москву и уже часа два дожидался меня на моей квартире. Он
приехал ко мне тотчас, как вышел из дорожного экипажа, не заходя даже домой,
но, здороваясь со мною, не обнаружил большой радости, а только проговорил:
- Хорошо, что приехали, а то все это время была такая скука.
- Кончили курс? - спросил я.
- Да.
- Кандидатом?
- Да.
- Много занимаетесь?
- Нет; все было не до того... У сестры бываете?
- Как же.
- Что она, здорова?
- Не совсем, кажется.
- А что благоверный ее?
- Тоже прихварывает, только своего рода болезнию.
- Опять разрешил, - проговорил Леонид и потом, помолчав, прибавил: -
Курдюмов часто там бывает?
- Каждый день, - отвечал я.
Он нахмурился.
- Я познакомился там еще с новым лицом, с сестрою Ивана Кузьмича, -
сказал я.
- Она еще все гостит? - проговорил Леонид.
- Гостит и не думает уезжать.
- Что ж она тут делает?
- Ничего: пламенеет страстию к Курдюмову.
Леонид ничего не отвечал, но еще более нахмурился и несколько времени
ходил взад и вперед по комнате.
- Вы говорили с сестрою? - спросил он вдруг меня.
Я догадался, о чем он спрашивает.
- Говорил один раз.
- А что именно?
Я передал ему слово в слово разговор мой с Лидиею Николаевною: спор наш
об Курдюмове и визит к сему последнему.
- Курдюмов какой-то всеобщий художник! - заметил я.
Леонид вышел из себя.
- О черт, художник! - воскликнул он. - У человека недостает душонки,
чтобы с толком спеть романс, а вы называете его художником... Токарь он,
может быть, хороший, но никак не художник.
Я не возражал Леониду, потому что был совершенно согласен с ним. Он у
меня ночевал, а на другой день мы оба пошли обедать к Лидии Николаевне. Она
только что приехала от матери и очень обрадовалась брату, бросилась к нему
на шею и разрыдалась. Иван Кузьмич болен. Сначала я думал, что это
последствия похмелья, но оказалось, что он болен серьезнее. Вместе почти с
нами приехал к нему доктор, которого я знал еще по университету, старик
добрый и простой. Когда он вышел от больного, я нагнал его в передней и
спросил:
- Какого рода болезнь у Ивана Кузьмича?
- А что, батенька, - отвечал старик, - подагрица разыгралась и завалы в
печени нажил. Алкоголю много глотал.
- И в сильном развитии?
- Будет с него, если нашего снадобья не покушает да диеты не подержит,
так на ос