сейчас будем ужинать, - сказал ей
Иван Кузьмич.
- Я не хочу, - отвечала Лидия и проворно ушла.
- Это значит, дамы не ужинают. Покойной ночи, а мы будем ужинать и
пить; а вы тоже не ужинаете? - отнесся он насмешливо к Курдюмову.
- Не ужинаю, - отвечал тот, встал и, поклонившись, ушел.
- Ну, так и вам покойной ночи, - сказал хозяин, - вы тоже дама, у вас
беленькие ручки. Прощайте; я ведь глуп, я ничего не понимаю, в вас
mademoiselle Надина влюблена. Знаю, я хоть и дурак, а знаю, кто в вас
влюблен; я только молчу, а у меня все тут - на сердце... Мне все наплевать.
Я ведь дурак, у меня жена очень умна.
Я встал и тоже хотел уйти, Иван Кузьмич тут только заметил мое
присутствие.
- Нет, вы, пожалуйста, не ходите, я вас люблю; сам не знаю, а люблю; а
этот Курдюмов - вот он у меня где - тут, на сердце, я его когда-нибудь
поколочу. Вы останьтесь, поужинайте, я вас люблю; мне и об вас тоже говорят,
я не верю.
- Что ты тут сидишь? Пора, братец, ужинать, - сказал Пионов, войдя.
- Не смею: мне жена не велит ужинать... говорит: вредно... Она боится,
что я умру. Ха... ха... ха... - засмеялся Иван Кузьмич. - А я не боюсь... я
хоть сейчас - умру; не хочу я жить, а хочу умереть. Поцелуй меня, толстой.
- Изволь! - проревел Пионов и, прижав голову Ивана Кузьмича к своей
груди, произнес: - "Лобзай меня, твои лобзанья мне слаще мирра и вина!"{269}
Я воспользовался этою минутою и ушел. Господи, что такое тут происходит
и чем все это кончится!
IX
Как хотите, Лидия Николаевна более чем дружна с Курдюмовым. Она
непременно передала ему последний мой разговор с нею о нем, потому что
прежде он со мною почти не говорил ни слова, а тут вдруг начал во мне
заискивать.
- У вас свободен вечер? - сказал он мне однажды, когда мы вместе с ним
выходили от Ивана Кузьмича.
- Свободен, - отвечал я.
- Заедемте ко мне.
Я согласился. Мне самому хотелось хотя сколько нибудь с ним сблизиться.
Он нанимал небольшую, но очень красивую по наружности дачу; внутреннее же
убранство превзошло все мои ожидания. Пять комнат, которые он занимал, по
одной уж чистоте походили скорей на модный магазин изящных вещей, чем на
жилую квартиру: драпировка, мраморные статуйки, пейзажи масляной работы,
портреты, бронзовые вещи, мебель, ковры, всего этого было пропасть, и все
это, кажется, было расставлено с величайшей предусмотрительностию: так что,
может быть, несколько дней обдумывалось, под каким углом повесить такую-то
картинку, чтобы сохранить освещение, каким образом поставить китайскую вазу
так, чтобы каждый посетитель мог ее тотчас же заметить, и где расположить
какой-нибудь угловой диван, чтобы он представлял полный уют. Видеть столько
лишних пустяков, расставленных с таким глубоким вниманием, в квартире
мужчины, как хотите, признак мелочности. Кто не знает, как неприятно бывать
в гостях, когда знаешь, что хозяин тебя в душе не любит и не уважает, но по
наружности для своих видов, насилуя себя, старается в тебе заискивать. Точно
в таком положении я очутился у Курдюмова. Более часу сидели мы с ним или
молча, или переговаривали избитые фразы о погоде, о местоположении, наконец
он, как бы желая хоть чем-нибудь занять меня, начал показывать различные
свои занятия. Прежде я думал, что он только певец, но оказалось, что
Иван Кузьмич.
- Я не хочу, - отвечала Лидия и проворно ушла.
- Это значит, дамы не ужинают. Покойной ночи, а мы будем ужинать и
пить; а вы тоже не ужинаете? - отнесся он насмешливо к Курдюмову.
- Не ужинаю, - отвечал тот, встал и, поклонившись, ушел.
- Ну, так и вам покойной ночи, - сказал хозяин, - вы тоже дама, у вас
беленькие ручки. Прощайте; я ведь глуп, я ничего не понимаю, в вас
mademoiselle Надина влюблена. Знаю, я хоть и дурак, а знаю, кто в вас
влюблен; я только молчу, а у меня все тут - на сердце... Мне все наплевать.
Я ведь дурак, у меня жена очень умна.
Я встал и тоже хотел уйти, Иван Кузьмич тут только заметил мое
присутствие.
- Нет, вы, пожалуйста, не ходите, я вас люблю; сам не знаю, а люблю; а
этот Курдюмов - вот он у меня где - тут, на сердце, я его когда-нибудь
поколочу. Вы останьтесь, поужинайте, я вас люблю; мне и об вас тоже говорят,
я не верю.
- Что ты тут сидишь? Пора, братец, ужинать, - сказал Пионов, войдя.
- Не смею: мне жена не велит ужинать... говорит: вредно... Она боится,
что я умру. Ха... ха... ха... - засмеялся Иван Кузьмич. - А я не боюсь... я
хоть сейчас - умру; не хочу я жить, а хочу умереть. Поцелуй меня, толстой.
- Изволь! - проревел Пионов и, прижав голову Ивана Кузьмича к своей
груди, произнес: - "Лобзай меня, твои лобзанья мне слаще мирра и вина!"{269}
Я воспользовался этою минутою и ушел. Господи, что такое тут происходит
и чем все это кончится!
IX
Как хотите, Лидия Николаевна более чем дружна с Курдюмовым. Она
непременно передала ему последний мой разговор с нею о нем, потому что
прежде он со мною почти не говорил ни слова, а тут вдруг начал во мне
заискивать.
- У вас свободен вечер? - сказал он мне однажды, когда мы вместе с ним
выходили от Ивана Кузьмича.
- Свободен, - отвечал я.
- Заедемте ко мне.
Я согласился. Мне самому хотелось хотя сколько нибудь с ним сблизиться.
Он нанимал небольшую, но очень красивую по наружности дачу; внутреннее же
убранство превзошло все мои ожидания. Пять комнат, которые он занимал, по
одной уж чистоте походили скорей на модный магазин изящных вещей, чем на
жилую квартиру: драпировка, мраморные статуйки, пейзажи масляной работы,
портреты, бронзовые вещи, мебель, ковры, всего этого было пропасть, и все
это, кажется, было расставлено с величайшей предусмотрительностию: так что,
может быть, несколько дней обдумывалось, под каким углом повесить такую-то
картинку, чтобы сохранить освещение, каким образом поставить китайскую вазу
так, чтобы каждый посетитель мог ее тотчас же заметить, и где расположить
какой-нибудь угловой диван, чтобы он представлял полный уют. Видеть столько
лишних пустяков, расставленных с таким глубоким вниманием, в квартире
мужчины, как хотите, признак мелочности. Кто не знает, как неприятно бывать
в гостях, когда знаешь, что хозяин тебя в душе не любит и не уважает, но по
наружности для своих видов, насилуя себя, старается в тебе заискивать. Точно
в таком положении я очутился у Курдюмова. Более часу сидели мы с ним или
молча, или переговаривали избитые фразы о погоде, о местоположении, наконец
он, как бы желая хоть чем-нибудь занять меня, начал показывать различные
свои занятия. Прежде я думал, что он только певец, но оказалось, что