частия
моей дочери, или я так глупа, что ничего не могу обсудить? Никто из моих
детей не может меня обвинить, чтобы я для благополучия их не забывала самой
себя, - проговорила Марья Виссарионовна с важностию.
Я уверен, что этот монолог сочинила ей Пионова, и все эти мысли
подобного материнского самодовольства она ей внушила.
- Я удивляюсь, - продолжала Марья Виссарионовна, - я прежде никогда в
поступках Леонида не замечала ничего подобного и не знаю, откуда он приобрел
такие правила.
Я понял, что это было сказано на мой счет.
- Вы с ним дружны, - отнеслась она потом ко мне прямо, - растолкуйте
ему, что так поступать с матерью грешно.
- Леонид Николаич и без моих наставлений вас любит и уважает, -
возразил я.
- Отчего ж он убегает меня? Вы сами имеете матушку, каково бы ей было,
если бы вы не захотели видеть ее? И что это за фарсы? Сидит в своем
кабинете, как запертый, более месяца не выходит сюда. Мне совестно всех
своих знакомых. Все спрашивают: что это значит, что его не видать? И что же
я могу на это сказать?
"Не все знакомые, а только Пионова спрашивает тебя об этом, потому что
ей скучно без Леонида", - подумал я.
- Леонид Николаич придет сейчас, если вы ему прикажете, - сказал я
вслух.
- А если не придет?
- Придет-с.
- Нет, я вижу, вы его не знаете: он очень упрям. Поспоримте, что не
придет.
- Извольте.
- Сходите сами, и увидите.
Я пошел, сказал Леониду, и он, как я ожидал, тотчас же пришел со мною.
Марье Виссарионовне было это приятно, отчасти потому, что, любя сына, ей
тяжело было с ним ссориться, а более, думаю, и потому, что она исполнила
желание своего друга Пионовой и помирилась с Леонидом. Однако удовольствие
свое она старалась скрыть и придала своему лицу насмешливое выражение.
- Я сейчас об тебе спорила, - начала она.
Леонид молчал.
- Я говорила, что ты не придешь.
- Нет-с, я пришел, - отвечал Леонид.
- Отчего же ты такой нахмуренный; все еще изволишь на меня гневаться?
- Я не гневаюсь, а вступался только за сестру. За что надобно на меня
сердиться - вы ничего, а где я не виноват - сердитесь.
- Я ни за что на тебя не могу сердиться. Тебе стыдно быть в отношении
меня таким неблагодарным.
Леонид молчал.
- Я не могу понять, - продолжала Марья Виссарионовна, - с чего ты взял
так об Лиде беспокоиться; она сама выбрала эту партию.
- Никогда бы она не выбрала, если бы вы два года не настаивали и не
требовали бы от нее этой жертвы.
- Оставим, Леонид, этот разговор; если ты пришел сердить меня, так
лучше было бы тебе не приходить.
- Я вас и не думаю сердить, а только говорю и всегда скажу, что выдать
Лиду за этого человека - значит погубить ее.
Марья Виссарионовна усмехнулась.
- Он глуп... пьян, - продолжал Леонид, - состояние у него никто не
знает какое... пугает нас своим векселем, который при наших делах ничего не
значит; а если, наконец, нужно с ним расплатиться, так пусть лучше продадут
все, только бы с ним развязаться.
Желая поддержать Леонида, я тоже вмешался.
- За Ивана Кузьмича выдать не только Лидию Николаевну, но и всякую
девушку есть риск; это мнение об нем общее - мнение, которое мне высказал
его товарищ, в первый раз меня увидевший.
Марья Виссарионовна молчала. Наши представления начинали ее колебать,
инстинкт
моей дочери, или я так глупа, что ничего не могу обсудить? Никто из моих
детей не может меня обвинить, чтобы я для благополучия их не забывала самой
себя, - проговорила Марья Виссарионовна с важностию.
Я уверен, что этот монолог сочинила ей Пионова, и все эти мысли
подобного материнского самодовольства она ей внушила.
- Я удивляюсь, - продолжала Марья Виссарионовна, - я прежде никогда в
поступках Леонида не замечала ничего подобного и не знаю, откуда он приобрел
такие правила.
Я понял, что это было сказано на мой счет.
- Вы с ним дружны, - отнеслась она потом ко мне прямо, - растолкуйте
ему, что так поступать с матерью грешно.
- Леонид Николаич и без моих наставлений вас любит и уважает, -
возразил я.
- Отчего ж он убегает меня? Вы сами имеете матушку, каково бы ей было,
если бы вы не захотели видеть ее? И что это за фарсы? Сидит в своем
кабинете, как запертый, более месяца не выходит сюда. Мне совестно всех
своих знакомых. Все спрашивают: что это значит, что его не видать? И что же
я могу на это сказать?
"Не все знакомые, а только Пионова спрашивает тебя об этом, потому что
ей скучно без Леонида", - подумал я.
- Леонид Николаич придет сейчас, если вы ему прикажете, - сказал я
вслух.
- А если не придет?
- Придет-с.
- Нет, я вижу, вы его не знаете: он очень упрям. Поспоримте, что не
придет.
- Извольте.
- Сходите сами, и увидите.
Я пошел, сказал Леониду, и он, как я ожидал, тотчас же пришел со мною.
Марье Виссарионовне было это приятно, отчасти потому, что, любя сына, ей
тяжело было с ним ссориться, а более, думаю, и потому, что она исполнила
желание своего друга Пионовой и помирилась с Леонидом. Однако удовольствие
свое она старалась скрыть и придала своему лицу насмешливое выражение.
- Я сейчас об тебе спорила, - начала она.
Леонид молчал.
- Я говорила, что ты не придешь.
- Нет-с, я пришел, - отвечал Леонид.
- Отчего же ты такой нахмуренный; все еще изволишь на меня гневаться?
- Я не гневаюсь, а вступался только за сестру. За что надобно на меня
сердиться - вы ничего, а где я не виноват - сердитесь.
- Я ни за что на тебя не могу сердиться. Тебе стыдно быть в отношении
меня таким неблагодарным.
Леонид молчал.
- Я не могу понять, - продолжала Марья Виссарионовна, - с чего ты взял
так об Лиде беспокоиться; она сама выбрала эту партию.
- Никогда бы она не выбрала, если бы вы два года не настаивали и не
требовали бы от нее этой жертвы.
- Оставим, Леонид, этот разговор; если ты пришел сердить меня, так
лучше было бы тебе не приходить.
- Я вас и не думаю сердить, а только говорю и всегда скажу, что выдать
Лиду за этого человека - значит погубить ее.
Марья Виссарионовна усмехнулась.
- Он глуп... пьян, - продолжал Леонид, - состояние у него никто не
знает какое... пугает нас своим векселем, который при наших делах ничего не
значит; а если, наконец, нужно с ним расплатиться, так пусть лучше продадут
все, только бы с ним развязаться.
Желая поддержать Леонида, я тоже вмешался.
- За Ивана Кузьмича выдать не только Лидию Николаевну, но и всякую
девушку есть риск; это мнение об нем общее - мнение, которое мне высказал
его товарищ, в первый раз меня увидевший.
Марья Виссарионовна молчала. Наши представления начинали ее колебать,
инстинкт