то Марасеев в
обыкновенном состоянии, насмешливо взглянула на меня. Марья Виссарионовна
отерла слезы и ласково поклонилась гостю. Иван Кузьмич, раскланявшись с
дамами, подал мне дружески руку. Не помню, как я просидел еще несколько
времени, как поклонился всем и пошел к Леониду, которого застал сидящим за
столом. Он схватил себя за голову и, кажется, плакал. Я не хотел его еще
более волновать и потому молча простился с ним и уехал.
V
Наступил май месяц, мне предстоял выпускной экзамен; скоро я должен был
проститься и с университетом, и с Москвою, и с моими Ваньковскими. Судьба
Лидии Николаевны решена окончательно: она помолвлена за Марасеева, хотя об
этом и не объявляют. Свадьба, вероятно, будет скоро, потому что готовят уже
приданое. Пионова торжествует и приезжает раз по семи в день.
Марья Виссарионовна еще более подчинилась приятельнице; как проснется,
так и посылает за нею. Марасеев, говорят, нанял щегольскую квартиру; он
решительно цветет и целые дни у Ваньковских. Лицо его сделалось менее опухло
и красно. Лидия Николаевна не принимает никакого участия в хлопотах о своей
свадьбе, но с женихом ласкова. Иногда мне досадно на нее, а чаще жаль, мы с
ней почти не видимся, хоть я и бываю у них почти каждый день; она как будто
бы избегает меня... Леонид по наружности спокоен. Меня очень радует, что он
начал заниматься, и тут только я увидел, какими блестящими способностями он
наделен был от природы. В две недели он прошел с самыми легкими от меня
пособиями весь гимназический курс математики и знал его весьма
удовлетворительно. О свадьбе сестры он говорил мало. Я раз его спросил,
передавал ли он Лидии Николаевне, что мы узнали о ее женихе, он отвечал, что
нет, и просил меня не проговориться; а потом рассказал мне, что Иван Кузьмич
знает от Пионовой весь наш разговор об нем и по этому случаю объяснялся с
Марьею Виссарионовною, признался ей, что действительно был тогда навеселе;
но дал ей клятву во всю жизнь не брать капли вина в рот, и что один из их
знакомых, по просьбе матери, ездил к бывшему его полковому командиру и
спрашивал об нем, и тот будто бы уверял, что Иван Кузьмич - добрейший в мире
человек. Все бы это было хорошо, только, кажется, Леонид мало этому верил,
да и у меня лежало на сердце тяжелое предчувствие; внутренний голос говорил
мне: быть худу, быть бедам!
Марья Виссарионовна, сердившаяся на сына, сердилась и на меня. Во все
это время она со мною не кланялась и не говорила; но вдруг однажды, когда я
сидел у Леонида, она прислала за мною и просила, если я свободен, прийти к
ней. Леонид усмехнулся. Я пошел. Она приняла меня с необыкновенным радушием
и, чего прежде никогда не бывало, сама предложила мне курить.
- Я вас давно хотела спросить, - начала она, - что, Леонид, видно,
совсем от меня хочет отторгнуться?
- Почему же вы это думаете? - спросил я ее, наоборот.
- Потому что я его совсем не вижу: что он этим хочет показать?
- Он думает, что вы сердитесь на него за последнее объяснение, в
котором и я участвовал.
- Я не могла тогда не рассердиться: он слишком забылся.
- Чем же он забылся? Он говорил только по искреннему желанию добра
Лидии Николаевне.
- По искреннему желанию добра Лидии Николаевне? Да чем же вы, господа,
после этого меня считаете? Неужели же я менее Леонида и вас желаю с
обыкновенном состоянии, насмешливо взглянула на меня. Марья Виссарионовна
отерла слезы и ласково поклонилась гостю. Иван Кузьмич, раскланявшись с
дамами, подал мне дружески руку. Не помню, как я просидел еще несколько
времени, как поклонился всем и пошел к Леониду, которого застал сидящим за
столом. Он схватил себя за голову и, кажется, плакал. Я не хотел его еще
более волновать и потому молча простился с ним и уехал.
V
Наступил май месяц, мне предстоял выпускной экзамен; скоро я должен был
проститься и с университетом, и с Москвою, и с моими Ваньковскими. Судьба
Лидии Николаевны решена окончательно: она помолвлена за Марасеева, хотя об
этом и не объявляют. Свадьба, вероятно, будет скоро, потому что готовят уже
приданое. Пионова торжествует и приезжает раз по семи в день.
Марья Виссарионовна еще более подчинилась приятельнице; как проснется,
так и посылает за нею. Марасеев, говорят, нанял щегольскую квартиру; он
решительно цветет и целые дни у Ваньковских. Лицо его сделалось менее опухло
и красно. Лидия Николаевна не принимает никакого участия в хлопотах о своей
свадьбе, но с женихом ласкова. Иногда мне досадно на нее, а чаще жаль, мы с
ней почти не видимся, хоть я и бываю у них почти каждый день; она как будто
бы избегает меня... Леонид по наружности спокоен. Меня очень радует, что он
начал заниматься, и тут только я увидел, какими блестящими способностями он
наделен был от природы. В две недели он прошел с самыми легкими от меня
пособиями весь гимназический курс математики и знал его весьма
удовлетворительно. О свадьбе сестры он говорил мало. Я раз его спросил,
передавал ли он Лидии Николаевне, что мы узнали о ее женихе, он отвечал, что
нет, и просил меня не проговориться; а потом рассказал мне, что Иван Кузьмич
знает от Пионовой весь наш разговор об нем и по этому случаю объяснялся с
Марьею Виссарионовною, признался ей, что действительно был тогда навеселе;
но дал ей клятву во всю жизнь не брать капли вина в рот, и что один из их
знакомых, по просьбе матери, ездил к бывшему его полковому командиру и
спрашивал об нем, и тот будто бы уверял, что Иван Кузьмич - добрейший в мире
человек. Все бы это было хорошо, только, кажется, Леонид мало этому верил,
да и у меня лежало на сердце тяжелое предчувствие; внутренний голос говорил
мне: быть худу, быть бедам!
Марья Виссарионовна, сердившаяся на сына, сердилась и на меня. Во все
это время она со мною не кланялась и не говорила; но вдруг однажды, когда я
сидел у Леонида, она прислала за мною и просила, если я свободен, прийти к
ней. Леонид усмехнулся. Я пошел. Она приняла меня с необыкновенным радушием
и, чего прежде никогда не бывало, сама предложила мне курить.
- Я вас давно хотела спросить, - начала она, - что, Леонид, видно,
совсем от меня хочет отторгнуться?
- Почему же вы это думаете? - спросил я ее, наоборот.
- Потому что я его совсем не вижу: что он этим хочет показать?
- Он думает, что вы сердитесь на него за последнее объяснение, в
котором и я участвовал.
- Я не могла тогда не рассердиться: он слишком забылся.
- Чем же он забылся? Он говорил только по искреннему желанию добра
Лидии Николаевне.
- По искреннему желанию добра Лидии Николаевне? Да чем же вы, господа,
после этого меня считаете? Неужели же я менее Леонида и вас желаю с