ся, неся в руках поднос с пустым графином и объедками пирога.
Поставив все это, бегом побежал в сени и возвратился оттуда с умывальником и
полотенцем и прошел в залу. Положение мое становилось несносно; я стоял, не
снимая ни шинели, ни калош, в полутемноте и посреди удушливого запаха,
который происходил от висевших тут хомутов, смазанных недавно ворванью.
Лакей еще несколько раз прибегал за сапогами, сюртуком, головною щеткою,
которые хранились тут же в передней, и, наконец, разрешил мне вход. Иван
Кузьмич встретил меня с распростертыми объятиями, обнял и крепко поцеловал.
Не ожидая такой нежности, я попятился и с удивлением взглянул ему в лицо:
оно не только было красно, но пылало, и глаза были уже совсем бессмысленные.
Вместе с ним вышел толстейший и высочайший мужчина, каких когда-либо я
видал, с усищами до ушей, с хохлом, с огромным животом, так что довольно
толстый Иван Кузьмич и я, не совсем маленький, казались против него
ребятами, одним словом, на первый взгляд страшно было смотреть. Он мне
расшаркался, и при этом закачался весь пол. Иван Кузьмич поздоровался со
мною и облокотился на печку.
- Очень рад, - начал он, едва переминая язык, - прошу познакомиться, -
прибавил он, указывая на огромного господина: - мой приятель, Сергей
Николаич, а они учитель Марьи Виссарионовны, очень рад... извините,
пожалуйста, я не ожидал вас: недавно проснулся, будьте великодушны,
извините... Сделайте милость, господа, пожалуйте в гостиную. Сергей
Николаич! Что ж ты церемонишься? Мы с тобою не сегодня знакомы; ты свинтус
после этого... Сделайте милость, простите великодушно; мы с ним
по-приятельски, - болтал хозяин и, наконец, пошел в гостиную, шатаясь из
стороны в сторону. Не оставалось никакого сомнения, что он был мертвецки
пьян. Мы пошли за ним, громадный господин был тоже сильно выпивши, только
ему было это ничего: у него все выходило испариною, которая крупными каплями
выступила на лбу и которую он беспрестанно обтирал, но она снова появлялась.
В так названной гостиной, в которой был какой-то деревянный диван и
несколько стульев, сидел молодой офицер и курил трубку. Он мне особенно
бросился в глаза тем, что имел чрезвычайно худощавое лицо, покрытое всплошь
желчными пятнами.
Иван Кузьмич опять принялся за рекомендацию.
- Позвольте вас познакомить: поручик Данович - учитель Марьи
Виссарионовны; прошу полюбить друг друга.
Зачем он нас просил, чтобы мы полюбили друг друга, неизвестно.
Я потупился, поручик усмехнулся, однако мы раскланялись.
- Очень, право, рад, ко мне вот сегодня приехал Сергей Николаич, потом
господин Данович пришел... потом вы пожаловали: благодарю... только
извините, пожалуйста; я такой человек, что всем рад, извините... -
проговорил Иван Кузьмич и потупил голову. Поручик качал головою; толстый
господин не спускал с меня глаз. Мне сделалось неприятно и неловко.
- Вы кого у Марьи Виссарионовны учите? Леонида или маленьких девочек? -
спросил он меня необыкновенно густым басом.
- Леонида, - отвечал я.
Сергей Николаич откашлялся.
- Славный малый Леонид, - продолжал он, - только ко мне не ездит, да и
сам я давно не бывал у них: с год!.. Все нездоровится.
"Ему нездоровится", - подумал я и внутренне рассмеялся; скорее в
молодом слоне можно было предположит
Поставив все это, бегом побежал в сени и возвратился оттуда с умывальником и
полотенцем и прошел в залу. Положение мое становилось несносно; я стоял, не
снимая ни шинели, ни калош, в полутемноте и посреди удушливого запаха,
который происходил от висевших тут хомутов, смазанных недавно ворванью.
Лакей еще несколько раз прибегал за сапогами, сюртуком, головною щеткою,
которые хранились тут же в передней, и, наконец, разрешил мне вход. Иван
Кузьмич встретил меня с распростертыми объятиями, обнял и крепко поцеловал.
Не ожидая такой нежности, я попятился и с удивлением взглянул ему в лицо:
оно не только было красно, но пылало, и глаза были уже совсем бессмысленные.
Вместе с ним вышел толстейший и высочайший мужчина, каких когда-либо я
видал, с усищами до ушей, с хохлом, с огромным животом, так что довольно
толстый Иван Кузьмич и я, не совсем маленький, казались против него
ребятами, одним словом, на первый взгляд страшно было смотреть. Он мне
расшаркался, и при этом закачался весь пол. Иван Кузьмич поздоровался со
мною и облокотился на печку.
- Очень рад, - начал он, едва переминая язык, - прошу познакомиться, -
прибавил он, указывая на огромного господина: - мой приятель, Сергей
Николаич, а они учитель Марьи Виссарионовны, очень рад... извините,
пожалуйста, я не ожидал вас: недавно проснулся, будьте великодушны,
извините... Сделайте милость, господа, пожалуйте в гостиную. Сергей
Николаич! Что ж ты церемонишься? Мы с тобою не сегодня знакомы; ты свинтус
после этого... Сделайте милость, простите великодушно; мы с ним
по-приятельски, - болтал хозяин и, наконец, пошел в гостиную, шатаясь из
стороны в сторону. Не оставалось никакого сомнения, что он был мертвецки
пьян. Мы пошли за ним, громадный господин был тоже сильно выпивши, только
ему было это ничего: у него все выходило испариною, которая крупными каплями
выступила на лбу и которую он беспрестанно обтирал, но она снова появлялась.
В так названной гостиной, в которой был какой-то деревянный диван и
несколько стульев, сидел молодой офицер и курил трубку. Он мне особенно
бросился в глаза тем, что имел чрезвычайно худощавое лицо, покрытое всплошь
желчными пятнами.
Иван Кузьмич опять принялся за рекомендацию.
- Позвольте вас познакомить: поручик Данович - учитель Марьи
Виссарионовны; прошу полюбить друг друга.
Зачем он нас просил, чтобы мы полюбили друг друга, неизвестно.
Я потупился, поручик усмехнулся, однако мы раскланялись.
- Очень, право, рад, ко мне вот сегодня приехал Сергей Николаич, потом
господин Данович пришел... потом вы пожаловали: благодарю... только
извините, пожалуйста; я такой человек, что всем рад, извините... -
проговорил Иван Кузьмич и потупил голову. Поручик качал головою; толстый
господин не спускал с меня глаз. Мне сделалось неприятно и неловко.
- Вы кого у Марьи Виссарионовны учите? Леонида или маленьких девочек? -
спросил он меня необыкновенно густым басом.
- Леонида, - отвечал я.
Сергей Николаич откашлялся.
- Славный малый Леонид, - продолжал он, - только ко мне не ездит, да и
сам я давно не бывал у них: с год!.. Все нездоровится.
"Ему нездоровится", - подумал я и внутренне рассмеялся; скорее в
молодом слоне можно было предположит