- Отчего же это?
- Дела расстроены. Отец у меня был очень умный человек, и, когда
женился на матери, у него ничего не было, а у нее промотанных двести душ, но
в пять лет он составил тысячу, а умер - и пошло все кривым колесом: сначала
фабрика сгорела, потом взяты были подряды, не выполнили, залоги лопнули! А
потом стряпчие появились и остальное доконали.
- Каким же образом Иван Кузьмич попал в число кредиторов?
- Получил от родного брата по наследству, с которым отец имел дела.
- А велик его вексель?
- Тысяч в тридцать серебром.
- Кто ж теперь управляет всем этим: и делами и имением вашим?
- Судьба.
- А матушка ваша предпринимает же что-нибудь?
- Едва ли. Она то плачет и говорит, что несчастнейшая в мире женщина, а
потом, побеседовавши с Пионовою, уверяет всех, что ничего, что все прекрасно
устроилось. Я ничего не понимаю.
- Во всяком случае она, мне кажется, женщина умная.
- Умна, только прежде была очень избалована жизнию. При дедушке жила в
богатом доме и знала только на балы выезжать, при отце тоже: он ей в глаза
глядел и окружал ее всевозможною роскошью. Вы бывали у нас в бельэтаже?
- Нет.
- Жаль. Я вам покажу когда-нибудь. Там есть кабинет, нарочно для нее
отделанный; он один стоит десять тысяч серебром, а теперь и нет ничего, да
еще хлопоты по делам, и растерялась.
- Поэтому теперь лежит обязанность на вас устроить как-нибудь дела.
- А что я такое? Мальчишка, да и по характеру один из тех пустейших
людей, которые ни на что не годны. Я от лени по целым дням хожу, не умывшись
и не обедавши; у меня во всю мою жизнь недоставало еще терпения дочитать ни
одной книги.
- Однако вы музыкант, и музыкант замечательный.
- Музыка и дела - две вещи разные; музыку я люблю, - отвечал Леонид.
Несмотря на то, что он все это говорил, по-видимому, равнодушно, но
видно было, что семейное расстройство его сильно беспокоило. Мне было более
всего досадно, что Марасеев был в числе кредиторов.
- Вероятно, Иван Кузьмич по хорошему знакомству не беспокоит вас своим
векселем? - сказал я.
- Напротив, несноснее всех, - отвечал Леонид.
- Неужели же он так неделикатен?
- Не очень. Все сватается к сестре и говорит, что если она выйдет за
него, так он сейчас же изорвет вексель.
Сердце у меня замерло.
- А Лидии Николаевне он нравится? - спросил я.
- Еще бы ей нравился! Она не совсем еще с ума сошла.
- А Марья Виссарионовна желает этого брака?
- Очень.
- Неужели же Марья Виссарионовна не видит в нем ни разницы лет, ни
разницы воспитания с Лидиею Николаевною, неужели, наконец, не понимает
личных его недостатков? Я уверен, что ей самой будет неловко иметь такого
зятя: у него ничего нет общего с вашим семейством.
Леонид молчал.
- И как вы думаете, брак этот состоится? - прибавил я, желая вызвать
его на разговор.
- Я думаю. Матушка желает и говорит, что от этого зависит участь всей
семьи.
- Какая же участь? Тридцать тысяч не все ваше состояние.
- Кажется, а Лида верит.
- Но как же это?
- А так же - верит. Вы не знаете этой девушки: она олицетворенная
доброта. Матушке стоит только выразить малейшую ласку, и она не знаю на что
не решится. Досаднее всего, что я ее ужасно люблю, не оттого, что она мне
сестра; это бог бы с ней, а именно потому, что она чудная девушка.
- Мне сам
- Дела расстроены. Отец у меня был очень умный человек, и, когда
женился на матери, у него ничего не было, а у нее промотанных двести душ, но
в пять лет он составил тысячу, а умер - и пошло все кривым колесом: сначала
фабрика сгорела, потом взяты были подряды, не выполнили, залоги лопнули! А
потом стряпчие появились и остальное доконали.
- Каким же образом Иван Кузьмич попал в число кредиторов?
- Получил от родного брата по наследству, с которым отец имел дела.
- А велик его вексель?
- Тысяч в тридцать серебром.
- Кто ж теперь управляет всем этим: и делами и имением вашим?
- Судьба.
- А матушка ваша предпринимает же что-нибудь?
- Едва ли. Она то плачет и говорит, что несчастнейшая в мире женщина, а
потом, побеседовавши с Пионовою, уверяет всех, что ничего, что все прекрасно
устроилось. Я ничего не понимаю.
- Во всяком случае она, мне кажется, женщина умная.
- Умна, только прежде была очень избалована жизнию. При дедушке жила в
богатом доме и знала только на балы выезжать, при отце тоже: он ей в глаза
глядел и окружал ее всевозможною роскошью. Вы бывали у нас в бельэтаже?
- Нет.
- Жаль. Я вам покажу когда-нибудь. Там есть кабинет, нарочно для нее
отделанный; он один стоит десять тысяч серебром, а теперь и нет ничего, да
еще хлопоты по делам, и растерялась.
- Поэтому теперь лежит обязанность на вас устроить как-нибудь дела.
- А что я такое? Мальчишка, да и по характеру один из тех пустейших
людей, которые ни на что не годны. Я от лени по целым дням хожу, не умывшись
и не обедавши; у меня во всю мою жизнь недоставало еще терпения дочитать ни
одной книги.
- Однако вы музыкант, и музыкант замечательный.
- Музыка и дела - две вещи разные; музыку я люблю, - отвечал Леонид.
Несмотря на то, что он все это говорил, по-видимому, равнодушно, но
видно было, что семейное расстройство его сильно беспокоило. Мне было более
всего досадно, что Марасеев был в числе кредиторов.
- Вероятно, Иван Кузьмич по хорошему знакомству не беспокоит вас своим
векселем? - сказал я.
- Напротив, несноснее всех, - отвечал Леонид.
- Неужели же он так неделикатен?
- Не очень. Все сватается к сестре и говорит, что если она выйдет за
него, так он сейчас же изорвет вексель.
Сердце у меня замерло.
- А Лидии Николаевне он нравится? - спросил я.
- Еще бы ей нравился! Она не совсем еще с ума сошла.
- А Марья Виссарионовна желает этого брака?
- Очень.
- Неужели же Марья Виссарионовна не видит в нем ни разницы лет, ни
разницы воспитания с Лидиею Николаевною, неужели, наконец, не понимает
личных его недостатков? Я уверен, что ей самой будет неловко иметь такого
зятя: у него ничего нет общего с вашим семейством.
Леонид молчал.
- И как вы думаете, брак этот состоится? - прибавил я, желая вызвать
его на разговор.
- Я думаю. Матушка желает и говорит, что от этого зависит участь всей
семьи.
- Какая же участь? Тридцать тысяч не все ваше состояние.
- Кажется, а Лида верит.
- Но как же это?
- А так же - верит. Вы не знаете этой девушки: она олицетворенная
доброта. Матушке стоит только выразить малейшую ласку, и она не знаю на что
не решится. Досаднее всего, что я ее ужасно люблю, не оттого, что она мне
сестра; это бог бы с ней, а именно потому, что она чудная девушка.
- Мне сам