вали различные способы, как бы поправить дело, и
ничего не придумали. Он ушел. Я остался в грустном раздумье. Начинавшаяся в
сердце моем любовь к Лидии Николаевне была сильно поражена мыслию, что она
должна выйти замуж, и выйти скоро. Мне сделалось грустно и досадно на Лиду.
В первые минуты я написал к ней письмо, которое вышло у меня такого
содержания:
"Я, может быть, слишком много беру себе права, что осмеливаюсь писать к
вам, но разубеждение, которое мне суждено в вас испытать, так болезненно
отозвалось в моем сердце, что я не в состоянии совладеть с собою. Я некогда,
если вы только это помните, говорил вам об идеале женщины, и нужно ли
говорить, что все его прекрасные качества я видел в вас, но - боже мой! -
как много вы спустились с высоты того пьедестала, на котором я, ослепленный
безумец, до сих пор держал вас в своем воображении. Вы выходите замуж, я это
знаю, и знаю также, что ваш ум и ваше сердце и свободу вы приносите
двум-тремстам душам мужнина состояния. Не говорите тут о необходимости, о
самоотвержении. Подобное пренебрежение, чтоб не сказать неряшество, в
собственном счастии, я убежден, выше сил женщины и служит признаком, знаете
ли чего? Страшно сказать - бездушия, бесстрастности, что признать в вас мне
все-таки не хочется, и я все-таки еще желаю оставить вам настолько
нравственных качеств, что наперед вам предсказываю много горя и страданий,
если вы только сделаете этот неосторожный шаг".
Написав все это, я предполагал в тот же день снести Лиде сам мое
письмо, но, вспомнив, что говорил Леонид, мне стало жаль ее.
"Нет, она не так виновна, - подумал я, - бог с ней: пускай она выходит
замуж, я останусь ей предан и по возможности дружен и близок с нею".
Решившись таким образом из пламенного обожателя преобразовать себя в
смиренного и нетребовательного друга, я задал себе вопрос: что за человек
Марасеев? Может быть, Леонид сильно против него предубежден; может быть, он
только не очень умен, но добрый в душе человек; может быть, он точно любит
Лидию Николаевну, доказательство этому отчасти есть: он жертвует для нее
тысячами. Из него, может быть, выйдет хороший семьянин, и он в состоянии
будет если не сделать Лидию Николаевну вполне счастливою, то по крайней мере
станет покоить ее.
Мое намерение было: на другой же день съездить к Марасееву и посмотреть
на него в домашней жизни; это было мне и кстати сделать, потому что он был у
меня недели две тому назад, а я ему еще не заплатил визита.
IV
Иван Кузьмич жил в Грузинах. Я ехал к нему часа два с половиною, потому
что должен был проехать около пяти верст большими улицами и изъездить по
крайней мере десяток маленьких переулков, прежде чем нашел его квартиру: это
был полуразвалившийся дом, ход со двора; я завяз почти в грязи, покуда шел
по этому двору, на котором, впрочем, стояли новые конюшни и сарай. Я сейчас
догадался, что Иван Кузьмич выбирал квартиру с большими удобствами для
лошадей, чем для себя. В маленькой темной передней встретил меня лакей и,
проворно захлопнув дверь в залу, стал передо мною, как бы желая загородить
мне дорогу.
- Дома Иван Кузьмич? - спросил я.
Лакей замялся.
- Я не знаю-с: они дома, да не почивают ли? Позвольте я доложу-с, -
отвечал он и ушел в залу, опять притворив дверь. Через несколько минут он
возвратил
ничего не придумали. Он ушел. Я остался в грустном раздумье. Начинавшаяся в
сердце моем любовь к Лидии Николаевне была сильно поражена мыслию, что она
должна выйти замуж, и выйти скоро. Мне сделалось грустно и досадно на Лиду.
В первые минуты я написал к ней письмо, которое вышло у меня такого
содержания:
"Я, может быть, слишком много беру себе права, что осмеливаюсь писать к
вам, но разубеждение, которое мне суждено в вас испытать, так болезненно
отозвалось в моем сердце, что я не в состоянии совладеть с собою. Я некогда,
если вы только это помните, говорил вам об идеале женщины, и нужно ли
говорить, что все его прекрасные качества я видел в вас, но - боже мой! -
как много вы спустились с высоты того пьедестала, на котором я, ослепленный
безумец, до сих пор держал вас в своем воображении. Вы выходите замуж, я это
знаю, и знаю также, что ваш ум и ваше сердце и свободу вы приносите
двум-тремстам душам мужнина состояния. Не говорите тут о необходимости, о
самоотвержении. Подобное пренебрежение, чтоб не сказать неряшество, в
собственном счастии, я убежден, выше сил женщины и служит признаком, знаете
ли чего? Страшно сказать - бездушия, бесстрастности, что признать в вас мне
все-таки не хочется, и я все-таки еще желаю оставить вам настолько
нравственных качеств, что наперед вам предсказываю много горя и страданий,
если вы только сделаете этот неосторожный шаг".
Написав все это, я предполагал в тот же день снести Лиде сам мое
письмо, но, вспомнив, что говорил Леонид, мне стало жаль ее.
"Нет, она не так виновна, - подумал я, - бог с ней: пускай она выходит
замуж, я останусь ей предан и по возможности дружен и близок с нею".
Решившись таким образом из пламенного обожателя преобразовать себя в
смиренного и нетребовательного друга, я задал себе вопрос: что за человек
Марасеев? Может быть, Леонид сильно против него предубежден; может быть, он
только не очень умен, но добрый в душе человек; может быть, он точно любит
Лидию Николаевну, доказательство этому отчасти есть: он жертвует для нее
тысячами. Из него, может быть, выйдет хороший семьянин, и он в состоянии
будет если не сделать Лидию Николаевну вполне счастливою, то по крайней мере
станет покоить ее.
Мое намерение было: на другой же день съездить к Марасееву и посмотреть
на него в домашней жизни; это было мне и кстати сделать, потому что он был у
меня недели две тому назад, а я ему еще не заплатил визита.
IV
Иван Кузьмич жил в Грузинах. Я ехал к нему часа два с половиною, потому
что должен был проехать около пяти верст большими улицами и изъездить по
крайней мере десяток маленьких переулков, прежде чем нашел его квартиру: это
был полуразвалившийся дом, ход со двора; я завяз почти в грязи, покуда шел
по этому двору, на котором, впрочем, стояли новые конюшни и сарай. Я сейчас
догадался, что Иван Кузьмич выбирал квартиру с большими удобствами для
лошадей, чем для себя. В маленькой темной передней встретил меня лакей и,
проворно захлопнув дверь в залу, стал передо мною, как бы желая загородить
мне дорогу.
- Дома Иван Кузьмич? - спросил я.
Лакей замялся.
- Я не знаю-с: они дома, да не почивают ли? Позвольте я доложу-с, -
отвечал он и ушел в залу, опять притворив дверь. Через несколько минут он
возвратил