ому Лидия Николаевна чрезвычайно нравятся, даже в наружности
их есть что-то особенно привлекательное.
- Нет, наружность что? Она собою не хороша, но у ней чудный характер,
кроткий, ровный.
Эти слова Леонид говорил с большим против обыкновенного своего тона
одушевлением.
- Я без ужаса вообразить не могу, - продолжал он, вставая и ходя взад и
вперед по комнате, - что такая славная женщина достанется в жены
какому-нибудь Марасееву.
- Тем более, Леонид Николаич, вы должны этому противодействовать всеми
средствами.
- Ничего не сделаешь. Неужели вы думаете, что я не действовал? Я
несколько раз затевал с ним историю и почти в глаза называл дураком, чтобы
только рассердить его и заставить перестать к нам ездить; говорил, наконец,
матери и самой Лиде - и все ничего.
- Но они возражали же что-нибудь вам?
- Ничего не возражали; мать сердится и говорит, что я еще мальчишка и
ничего не понимаю, а Лида плачет.
- Во всяком случае, это слабость характера со стороны Лидии Николаевны.
- Вовсе не слабость, когда она два года борется и в продолжение этих
двух лет ей говорят беспрестанно одно и то же, беспрестанно толкуют, что
этот человек влюблен в нее, что лучшего жениха ей ожидать нельзя, потому что
не хороша собою, что она неблагодарная, капризная и что хочет собою только
отягощать мать. Я бы на ее месте давно убежал из дома и нанялся бы
где-нибудь в ключницы, чем стал бы жить в таком положении.
- А Иван Кузьмич богат?
- В том все и дело, что хочет уничтожить наш вексель, а кроме того,
Пионова уверяет, что у него триста душ и что за невестою он ничего не просит
и даже приданое хочет сделать на свой счет и, наконец, по всем делам матери
берется хлопотать. Я вам говорю, что тут такие подлые основания, по которым
выдают эту несчастную девушку, что вообразить трудно.
- Я, право, все еще не верю, чтобы Марья Виссарионовна могла иметь
такие побуждения в таком важном деле, как брак дочери.
- У ней никаких нет побуждений, потому что нет никаких убеждений. В
этом случае ее решительно поддувает Пионова; не будь этой советчицы, мать бы
задумала... опять передумала... потом, может быть, опять бы задумала, и так
бы время шло, покуда не нашелся бы другой жених, за которого Лида сама бы
пожелала выйти.
- Неужели же влияние этой пустой женщины так сильно, что вы не можете
ее отстранить, и, наконец, на чем основано это влияние?
- На том, что она унижается пред матерью, восхищается ее умом, уверяет
ее, что она до сих пор еще красавица; клянется ей в беспредельной дружбе,
вот и основания все, а та очень самолюбива. Прежде, когда она была богата и
молода, ей льстили многие, а теперь все оставили; Пионова же держит себя
по-прежнему и, значит, неизменный друг.
- Но та какую цель имеет?
- Может быть, деньги взяла за сватанье, и вероятно, да и Лиду ей
уничтожить хочется: она ее ненавидит.
- За что же?
- За то, за что мерзавцы вообще ненавидят хороших людей, которые для
них живое обличение.
- Мне кажется, что Пионова неравнодушна к вам.
- Как же! Влюблена в меня; сама признавалась мне, что она дорожит нашим
семейством только для меня.
- Вот бы вы это и сказали матушке.
- Говорил.
- Что ж она?
- Смеется.
Таким образом, Леонид раскрыл предо мною всю семейную драму. Мы долго
еще с ним толковали, придумы
их есть что-то особенно привлекательное.
- Нет, наружность что? Она собою не хороша, но у ней чудный характер,
кроткий, ровный.
Эти слова Леонид говорил с большим против обыкновенного своего тона
одушевлением.
- Я без ужаса вообразить не могу, - продолжал он, вставая и ходя взад и
вперед по комнате, - что такая славная женщина достанется в жены
какому-нибудь Марасееву.
- Тем более, Леонид Николаич, вы должны этому противодействовать всеми
средствами.
- Ничего не сделаешь. Неужели вы думаете, что я не действовал? Я
несколько раз затевал с ним историю и почти в глаза называл дураком, чтобы
только рассердить его и заставить перестать к нам ездить; говорил, наконец,
матери и самой Лиде - и все ничего.
- Но они возражали же что-нибудь вам?
- Ничего не возражали; мать сердится и говорит, что я еще мальчишка и
ничего не понимаю, а Лида плачет.
- Во всяком случае, это слабость характера со стороны Лидии Николаевны.
- Вовсе не слабость, когда она два года борется и в продолжение этих
двух лет ей говорят беспрестанно одно и то же, беспрестанно толкуют, что
этот человек влюблен в нее, что лучшего жениха ей ожидать нельзя, потому что
не хороша собою, что она неблагодарная, капризная и что хочет собою только
отягощать мать. Я бы на ее месте давно убежал из дома и нанялся бы
где-нибудь в ключницы, чем стал бы жить в таком положении.
- А Иван Кузьмич богат?
- В том все и дело, что хочет уничтожить наш вексель, а кроме того,
Пионова уверяет, что у него триста душ и что за невестою он ничего не просит
и даже приданое хочет сделать на свой счет и, наконец, по всем делам матери
берется хлопотать. Я вам говорю, что тут такие подлые основания, по которым
выдают эту несчастную девушку, что вообразить трудно.
- Я, право, все еще не верю, чтобы Марья Виссарионовна могла иметь
такие побуждения в таком важном деле, как брак дочери.
- У ней никаких нет побуждений, потому что нет никаких убеждений. В
этом случае ее решительно поддувает Пионова; не будь этой советчицы, мать бы
задумала... опять передумала... потом, может быть, опять бы задумала, и так
бы время шло, покуда не нашелся бы другой жених, за которого Лида сама бы
пожелала выйти.
- Неужели же влияние этой пустой женщины так сильно, что вы не можете
ее отстранить, и, наконец, на чем основано это влияние?
- На том, что она унижается пред матерью, восхищается ее умом, уверяет
ее, что она до сих пор еще красавица; клянется ей в беспредельной дружбе,
вот и основания все, а та очень самолюбива. Прежде, когда она была богата и
молода, ей льстили многие, а теперь все оставили; Пионова же держит себя
по-прежнему и, значит, неизменный друг.
- Но та какую цель имеет?
- Может быть, деньги взяла за сватанье, и вероятно, да и Лиду ей
уничтожить хочется: она ее ненавидит.
- За что же?
- За то, за что мерзавцы вообще ненавидят хороших людей, которые для
них живое обличение.
- Мне кажется, что Пионова неравнодушна к вам.
- Как же! Влюблена в меня; сама признавалась мне, что она дорожит нашим
семейством только для меня.
- Вот бы вы это и сказали матушке.
- Говорил.
- Что ж она?
- Смеется.
Таким образом, Леонид раскрыл предо мною всю семейную драму. Мы долго
еще с ним толковали, придумы