а вышла, наконец, в залу, я тоже последовал за
нею, благословляя в душе приезд Пионовой. Когда я вошел, Лидия сидела на
небольшом диване, задумавшись. Увидев меня, она улыбнулась и проговорила:
- Я ушла, там очень жарко, посидимте здесь.
Я стал около нее.
- Вы будете у нас завтра? - спросила она.
- Буду.
- А послезавтра?
- Послезавтра воскресенье, урока у меня нет.
- Ничего, приходите обедать и на целый день.
Я обмер от радости.
- Завтра я не буду целый день дома, - прибавила Лидия.
- Где ж вы будете? - спросил я.
- В пансионе у madame Жарве. Там завтра акт и вечером бал.
- Стало быть, вы завтра будете веселиться?
- Какое веселье!.. Я не люблю балов, но я там училась; начальница меня
очень любила; сама приезжала и просила, чтоб мамаша меня отпустила; она
очень добрая!
- Я знал одну из воспитанниц madame Жарве; та не похожа на вас и,
кажется, очень любит балы.
- Кто такая?
- Вера Базаева, которая мне еще как-то кузиной приходится.
- Верочку Базаеву? Она вам кузина! Эта наша пансионская красавица.
Скажите, где она и что делает?
- Я думаю, танцует и кокетничает.
- Право? Она, впрочем, всегда была немного кокетка, а какая
хорошенькая! Сначала я была с ней дружна, а потом расстались холодно; она
тогда зиму жила здесь, очень много выезжала, и мы почти не видались.
- У меня с нею почти были такие же отношения: на первых порах мы с ней
очень скоро подружились, или по крайней мере она уверяла меня, что ей очень
ловко танцевать со мною вальс, а я находил, что она очень хороша собою.
- Вы не были в нее влюблены?
- Нет.
- Не может быть.
- Отчего же не может быть?
- Оттого, что она так мила, что нравится всем.
- На первый взгляд, может быть, а потом, вглядевшись, увидишь, что
красоте ее многого недостает.
- Чего ж недостает?
- Мысли, чувства, души.
Лида не возражала.
- Вы напрасно думаете, - продолжал я, - чтоб я мог быть влюблен в
Базаеву; по моим понятиям, женщина должна иметь совершенно другого рода
достоинства.
- А именно?
- Вы желаете знать?
- Очень.
- Женщина должна быть не суетна, а семьянинка, кротка, но не
слабохарактерна, умна без педантства, великодушна без рисовки, не
сентиментальна, но способна к привязанности искренней и глубокой, - отвечал
я.
В голове моей давно уже приготовлен был для Лидии Николаевны этот очерк
идеала женщины.
- А наружность? - спросила она.
- Наружности я и определять не хочу. Эти нравственные качества, которые
я перечислил, так одушевят даже неправильные черты лица, что она лучше
покажется первой красавицы в мире.
- Таких женщин нет.
- Нет, есть.
- Вы, стало быть, встречали?
- Может быть.
- Желала бы я посмотреть на такую женщину.
Я ничего не отвечал. Дело в том, что под этим идеалом я разумел ее
самое. Несколько времени мы молчали.
- Вы, Лидия Николаевна, говорили, что никогда и никого не полюбите? -
начал я.
- Да.
- Стало быть, вы никогда и замуж не пойдете?
- Нет, пойду.
- По расчету?
- Да, по расчету, - отвечала она.
И мне показалось, что, говоря это, она горько улыбнулась.
- Я не ожидал от вас этого слышать.
- Отчего ж не ожидали; это очень покойно; по крайней мере, если муж
разлюбит, то
нею, благословляя в душе приезд Пионовой. Когда я вошел, Лидия сидела на
небольшом диване, задумавшись. Увидев меня, она улыбнулась и проговорила:
- Я ушла, там очень жарко, посидимте здесь.
Я стал около нее.
- Вы будете у нас завтра? - спросила она.
- Буду.
- А послезавтра?
- Послезавтра воскресенье, урока у меня нет.
- Ничего, приходите обедать и на целый день.
Я обмер от радости.
- Завтра я не буду целый день дома, - прибавила Лидия.
- Где ж вы будете? - спросил я.
- В пансионе у madame Жарве. Там завтра акт и вечером бал.
- Стало быть, вы завтра будете веселиться?
- Какое веселье!.. Я не люблю балов, но я там училась; начальница меня
очень любила; сама приезжала и просила, чтоб мамаша меня отпустила; она
очень добрая!
- Я знал одну из воспитанниц madame Жарве; та не похожа на вас и,
кажется, очень любит балы.
- Кто такая?
- Вера Базаева, которая мне еще как-то кузиной приходится.
- Верочку Базаеву? Она вам кузина! Эта наша пансионская красавица.
Скажите, где она и что делает?
- Я думаю, танцует и кокетничает.
- Право? Она, впрочем, всегда была немного кокетка, а какая
хорошенькая! Сначала я была с ней дружна, а потом расстались холодно; она
тогда зиму жила здесь, очень много выезжала, и мы почти не видались.
- У меня с нею почти были такие же отношения: на первых порах мы с ней
очень скоро подружились, или по крайней мере она уверяла меня, что ей очень
ловко танцевать со мною вальс, а я находил, что она очень хороша собою.
- Вы не были в нее влюблены?
- Нет.
- Не может быть.
- Отчего же не может быть?
- Оттого, что она так мила, что нравится всем.
- На первый взгляд, может быть, а потом, вглядевшись, увидишь, что
красоте ее многого недостает.
- Чего ж недостает?
- Мысли, чувства, души.
Лида не возражала.
- Вы напрасно думаете, - продолжал я, - чтоб я мог быть влюблен в
Базаеву; по моим понятиям, женщина должна иметь совершенно другого рода
достоинства.
- А именно?
- Вы желаете знать?
- Очень.
- Женщина должна быть не суетна, а семьянинка, кротка, но не
слабохарактерна, умна без педантства, великодушна без рисовки, не
сентиментальна, но способна к привязанности искренней и глубокой, - отвечал
я.
В голове моей давно уже приготовлен был для Лидии Николаевны этот очерк
идеала женщины.
- А наружность? - спросила она.
- Наружности я и определять не хочу. Эти нравственные качества, которые
я перечислил, так одушевят даже неправильные черты лица, что она лучше
покажется первой красавицы в мире.
- Таких женщин нет.
- Нет, есть.
- Вы, стало быть, встречали?
- Может быть.
- Желала бы я посмотреть на такую женщину.
Я ничего не отвечал. Дело в том, что под этим идеалом я разумел ее
самое. Несколько времени мы молчали.
- Вы, Лидия Николаевна, говорили, что никогда и никого не полюбите? -
начал я.
- Да.
- Стало быть, вы никогда и замуж не пойдете?
- Нет, пойду.
- По расчету?
- Да, по расчету, - отвечала она.
И мне показалось, что, говоря это, она горько улыбнулась.
- Я не ожидал от вас этого слышать.
- Отчего ж не ожидали; это очень покойно; по крайней мере, если муж
разлюбит, то