Марья
Николаевна.
- Солдаты полицейские тут тоже рассказали: она, говорят, каталась на
Имшиных лошадях со старухой, и прямо к нему они и проехали с катанья.
Молоденькое лицо Марьи Николаевны как бы в одну минуту возмужало лет на
пять; по лбу прошли две складки; милая улыбка превратилась в серьезную мину.
Она встала и начала ходить по комнате.
- Мужчина может это сделать совершенно не любя и любя другую женщину! -
проговорила она насмешливым голосом и останавливаясь перед Эмилиею.
- Он, говорят, совершенно пьяный был, - подтвердила та. - Человека его
также захватили, тот показывает: три бутылки одного рому он в тот вечер
выпил.
- Каким же образом он ее убил?
Личико Марьи Николаевны при этом сделалось еще серьезнее.
- Сегодня полицеймейстер рассказывал Петру Александрычу, что Александр
Иваныч говорит, что она сама шалила пистолетом и выстрелила в себя; а
человек этот опять показывает - их врознь держат, не сводят, - что он ее
стал пугать пистолетом, а когда она вырвалася и побежала от него, он и
выстрелил ей вслед.
Дальнейшие ощущения моей героини я предоставляю читательницам самим
судить.
У входа в домовую церковь тюремного замка стояли священник в теплой
шапке и муфте и дьячок в калмыцком тулупе. Они дожидались, пока дежурный
солдат отпирал дверь. Войдя в церковь, дьячок шаркнул спичкой и стал
зажигать свечи. Вслед же за ними вошла дама вся в черном. Это была наша
председательша. Священник, как кажется, хорошо ее знал. Она подошла к нему
под благословение.
- Холодно? - сказал он.
- Ужасно! Я вся дрожу, - отвечала она.
- Не на лошади?
- Нет, пешком... У меня нет лошади.
- А Александра Иваныча кони где? Все, видно, проданы и в одну яму
пошли.
- Все в одну! - отвечала Марья Николаевна грустно-насмешливым голосом.
- Но досаднее всего обман: каждый почти из них образ передо мной снимал и
клялся: "Не знаем, говорят, что будет выше, а что в палате мы его
оправдаем".
- Ну, да губернатора тоже поиспугались.
- Да что же губернатору-то?
- А губернатор супруга вашего побоялся: еще больше, говорят, за
последнее время ему в лапки попал.
- Ну да, вот это так... но это вздор - это я разоблачу... - проговорила
Марья Николаевна, и глаза ее разгорелись.
- На каторгу приговорили?
- На каторгу, на десять лет, и смотрите, сколько тут несправедливости:
человек обвиняется или при собственном сознании, или при показании двух
свидетелей; Александр Иваныч сам не сознается; говорит, что она шалила и
застрелила себя, - а свидетели какие ж? Лакей и Федоровна! Они сами
прикосновенны к делу. А если мать ее доносит, так она ничего не видала, и
говорит все это она, разумеется, как женщина огорченная...
- В поле он мертвую-то свез... Зачем? Для чего?
- Прекрасно-с!.. Но ведь он человек: мог перепугаться; подозрение прямо
могло пасть на него, тем более что от другой матери было уж на него прошение
в этом роде, и он там помирился только как-то с нею - значит, просто
растерялся, и, наконец, пьян был совершенно... Они вывезли в поле труп и не
спрятали его хорошенько, а бросили около дороги - ну, за это и суди его как
за нечаянный проступок, за неосторожность; но за это не каторга же!.. Судить
надобно по законам, а не так, как нам хочется.
Любовь сделала бедную женщину даже юристкою.
Николаевна.
- Солдаты полицейские тут тоже рассказали: она, говорят, каталась на
Имшиных лошадях со старухой, и прямо к нему они и проехали с катанья.
Молоденькое лицо Марьи Николаевны как бы в одну минуту возмужало лет на
пять; по лбу прошли две складки; милая улыбка превратилась в серьезную мину.
Она встала и начала ходить по комнате.
- Мужчина может это сделать совершенно не любя и любя другую женщину! -
проговорила она насмешливым голосом и останавливаясь перед Эмилиею.
- Он, говорят, совершенно пьяный был, - подтвердила та. - Человека его
также захватили, тот показывает: три бутылки одного рому он в тот вечер
выпил.
- Каким же образом он ее убил?
Личико Марьи Николаевны при этом сделалось еще серьезнее.
- Сегодня полицеймейстер рассказывал Петру Александрычу, что Александр
Иваныч говорит, что она сама шалила пистолетом и выстрелила в себя; а
человек этот опять показывает - их врознь держат, не сводят, - что он ее
стал пугать пистолетом, а когда она вырвалася и побежала от него, он и
выстрелил ей вслед.
Дальнейшие ощущения моей героини я предоставляю читательницам самим
судить.
У входа в домовую церковь тюремного замка стояли священник в теплой
шапке и муфте и дьячок в калмыцком тулупе. Они дожидались, пока дежурный
солдат отпирал дверь. Войдя в церковь, дьячок шаркнул спичкой и стал
зажигать свечи. Вслед же за ними вошла дама вся в черном. Это была наша
председательша. Священник, как кажется, хорошо ее знал. Она подошла к нему
под благословение.
- Холодно? - сказал он.
- Ужасно! Я вся дрожу, - отвечала она.
- Не на лошади?
- Нет, пешком... У меня нет лошади.
- А Александра Иваныча кони где? Все, видно, проданы и в одну яму
пошли.
- Все в одну! - отвечала Марья Николаевна грустно-насмешливым голосом.
- Но досаднее всего обман: каждый почти из них образ передо мной снимал и
клялся: "Не знаем, говорят, что будет выше, а что в палате мы его
оправдаем".
- Ну, да губернатора тоже поиспугались.
- Да что же губернатору-то?
- А губернатор супруга вашего побоялся: еще больше, говорят, за
последнее время ему в лапки попал.
- Ну да, вот это так... но это вздор - это я разоблачу... - проговорила
Марья Николаевна, и глаза ее разгорелись.
- На каторгу приговорили?
- На каторгу, на десять лет, и смотрите, сколько тут несправедливости:
человек обвиняется или при собственном сознании, или при показании двух
свидетелей; Александр Иваныч сам не сознается; говорит, что она шалила и
застрелила себя, - а свидетели какие ж? Лакей и Федоровна! Они сами
прикосновенны к делу. А если мать ее доносит, так она ничего не видала, и
говорит все это она, разумеется, как женщина огорченная...
- В поле он мертвую-то свез... Зачем? Для чего?
- Прекрасно-с!.. Но ведь он человек: мог перепугаться; подозрение прямо
могло пасть на него, тем более что от другой матери было уж на него прошение
в этом роде, и он там помирился только как-то с нею - значит, просто
растерялся, и, наконец, пьян был совершенно... Они вывезли в поле труп и не
спрятали его хорошенько, а бросили около дороги - ну, за это и суди его как
за нечаянный проступок, за неосторожность; но за это не каторга же!.. Судить
надобно по законам, а не так, как нам хочется.
Любовь сделала бедную женщину даже юристкою.