савца Имшина лишали прав состояния. Сама губернаторша и несколько дам
выпросили в доме у головы позволение занять балкон, мимо которого должна
была пройти процессия. В окнах всех прочих домов везде видны были головы
женщин, детей и мужчин; на тротуарах валила целая масса народу, а с нижней
части города, из-под горы, бежала еще целая толпа зевак.
На квартире прокурора, тоже находящейся на этой улице, сидели сам он -
мужчина, как следует жрецу Фемиды, очень худощавый, и какой-то очень уж
толстый помещик.
- Она при мне была у министра, - говорил тот, - так отчеканивает все
дело...
Прокурор усмехнулся.
- У сенаторов, говорят, по нескольку часов у подъезда дожидалась, чтобы
только попросить.
- Любовь! - произнес прокурор, еще более усмехаясь.
- Но как хотите, - продолжал помещик, - просить женщине за отца, брата,
мужа, но за любовника...
- Да... - произнес протяжно и многозначительно прокурор.
- Тем более, говорят, я не знаю этого хорошенько, но что он не
застрелил девочку, а пристрелил ее потом.
- Да, в деле было этакое показание... - начал было прокурор, но в это
время раздался барабанный стук. - Едут, - сказал он с каким-то
удовольствием.
Из ворот тюремного замка действительно показалась черная колесница.
Имшин сидел на лавочке в той же красной рубахе, плисовой поддевке и плисовых
штанах. Лицо его, вследствие, вероятно, все-таки перенесенных душевных
страданий, от окончательно решенной участи, опять значительно похудело и как
бы осмыслилось и одухотворилось; на груди его рисовалась черная дощечка с
белою надписью: Убийца...
Из одного очень высокого дома, из окна упал к нему венок. Это была
дама, которую он первую любил в П... С ней после того сейчас же сделалось
дурно, и ее положили на диван. На краю колесницы, спустивши ноги, сидел
палач, тоже в красной рубахе, синей суконной поддевке и больше с глупым, чем
с зверским лицом.
В толпе народа, вместе с прочими, беспокойной походкой шла и Марья
Николаевна; тело ее стало совершенно воздушное, и только одни глаза горели и
не утратили, кажется, нисколько своей силы. Ей встретился один ее знакомый.
- Марья Николаевна, вы-то зачем здесь?.. Как вам не грех? Вы только
растревожитесь.
- Нет, ничего! С ним, может быть, дурно там сделается!
- Да там есть и врачи и вс„... И отчего ж дурно с ним будет?
Дурно с преступником в самом деле не было. Приговор он выслушал с
опушенными в землю глазами, и только когда палач переломил над его головой
шпагу и стал потом не совсем деликатно срывать с него платье и надевать
арестантский кафтан, он только поморщивался и делал насмешливую гримасу, а
затем, не обращая уже больше никакого внимания, преспокойно уселся снова на
лавочку. На обратном пути от колесницы все больше и больше стало отставать
зрителей, и когда она стала приближаться к тюремному замку, то на тротуаре
оставалась одна только Марья Николаевна.
- Я уж лошадь наняла, и как там тебя завтра или послезавтра вышлют, я и
буду ехать за тобой! - проговорила она скороговоркой, подбегая к колеснице,
когда та въезжала в ворота.
- Хорошо! - отвечал ей довольно равнодушным голосом Имшин.
Оставшись одна, Марья Николаевна стыдливо обдернула свое платье, из-под
которого выставлялся совершенно худой ее башмак: ей некогда было, да,
пожалуй, и не на что купить новы
выпросили в доме у головы позволение занять балкон, мимо которого должна
была пройти процессия. В окнах всех прочих домов везде видны были головы
женщин, детей и мужчин; на тротуарах валила целая масса народу, а с нижней
части города, из-под горы, бежала еще целая толпа зевак.
На квартире прокурора, тоже находящейся на этой улице, сидели сам он -
мужчина, как следует жрецу Фемиды, очень худощавый, и какой-то очень уж
толстый помещик.
- Она при мне была у министра, - говорил тот, - так отчеканивает все
дело...
Прокурор усмехнулся.
- У сенаторов, говорят, по нескольку часов у подъезда дожидалась, чтобы
только попросить.
- Любовь! - произнес прокурор, еще более усмехаясь.
- Но как хотите, - продолжал помещик, - просить женщине за отца, брата,
мужа, но за любовника...
- Да... - произнес протяжно и многозначительно прокурор.
- Тем более, говорят, я не знаю этого хорошенько, но что он не
застрелил девочку, а пристрелил ее потом.
- Да, в деле было этакое показание... - начал было прокурор, но в это
время раздался барабанный стук. - Едут, - сказал он с каким-то
удовольствием.
Из ворот тюремного замка действительно показалась черная колесница.
Имшин сидел на лавочке в той же красной рубахе, плисовой поддевке и плисовых
штанах. Лицо его, вследствие, вероятно, все-таки перенесенных душевных
страданий, от окончательно решенной участи, опять значительно похудело и как
бы осмыслилось и одухотворилось; на груди его рисовалась черная дощечка с
белою надписью: Убийца...
Из одного очень высокого дома, из окна упал к нему венок. Это была
дама, которую он первую любил в П... С ней после того сейчас же сделалось
дурно, и ее положили на диван. На краю колесницы, спустивши ноги, сидел
палач, тоже в красной рубахе, синей суконной поддевке и больше с глупым, чем
с зверским лицом.
В толпе народа, вместе с прочими, беспокойной походкой шла и Марья
Николаевна; тело ее стало совершенно воздушное, и только одни глаза горели и
не утратили, кажется, нисколько своей силы. Ей встретился один ее знакомый.
- Марья Николаевна, вы-то зачем здесь?.. Как вам не грех? Вы только
растревожитесь.
- Нет, ничего! С ним, может быть, дурно там сделается!
- Да там есть и врачи и вс„... И отчего ж дурно с ним будет?
Дурно с преступником в самом деле не было. Приговор он выслушал с
опушенными в землю глазами, и только когда палач переломил над его головой
шпагу и стал потом не совсем деликатно срывать с него платье и надевать
арестантский кафтан, он только поморщивался и делал насмешливую гримасу, а
затем, не обращая уже больше никакого внимания, преспокойно уселся снова на
лавочку. На обратном пути от колесницы все больше и больше стало отставать
зрителей, и когда она стала приближаться к тюремному замку, то на тротуаре
оставалась одна только Марья Николаевна.
- Я уж лошадь наняла, и как там тебя завтра или послезавтра вышлют, я и
буду ехать за тобой! - проговорила она скороговоркой, подбегая к колеснице,
когда та въезжала в ворота.
- Хорошо! - отвечал ей довольно равнодушным голосом Имшин.
Оставшись одна, Марья Николаевна стыдливо обдернула свое платье, из-под
которого выставлялся совершенно худой ее башмак: ей некогда было, да,
пожалуй, и не на что купить новы