неохотно стал опять на облучок и стал неторопливо поворачивать.
- Скорей, пожалуйста! - воскликнула она.
В части, в первой же комнате, Марья Николаевна увидела знакомого ей
полицейского солдата, приходившего к ним поутру. На этот раз он был уже не в
своей военной броне, а просто сидел в рубахе и ел щи, которые распространяли
около себя вкуснейший запах.
- Где Имшин, барин, за которым ты приходил? - спросила она его.
- В казамат, ваше благородие, посажен.
- За что?
- Не знаю, ваше благородие. Он тоже говорил: "Поесть, говорит, мне
надо... Ступай в трактир, принеси!" Я говорю: "Ваше благородие, мне тоже
далеко идти нельзя. Вон вахмистр, говорю, у нас щи тоже варит и студень
теперь продает... Разе тут, говорю, взять... У нас тоже содержался барин,
все его пищу ел". - "Ну, говорит, давай мне студеня одного".
- Пусти меня, проводи к нему!
- Нельзя, ваше благородие.
- Я тебе десять рублей дам!
- Помилуйте! Теперь квартальный господин скоро придет, невозможно-с!
- Ну, хоть записочку передай!
- Записочку давайте, ваше благородие. Он тоже просил было, чтобы
водки... "Ваше благородие, хлещут, говорю, за это! Вот, бог даст,
пообживетесь... Господин квартальный и сам, может, то позволит".
Выслушав солдата, Марья Николаевна и сама, кажется, не знала, что ей
делать; в голове ее все перемешалось... Имшина отняли у нее... посадили в
казамат... на студень... Что же это такое? Она села в сани и велела везти
себя к мужу.
Председатель только что встал из-за стола и проходил в свой кабинет.
Горничная едва успела вбежать к нему и сказать:
- Барыня наша приехала-с!
Председатель проворно сел в свои вольтеровские кресла и принял
несколько судейскую позу. Марья Николаевна вошла к мужу совершенно смело.
- Имшин посажен в часть, - начала она, - это ваши штучки, и, если вы
хоть сколько-нибудь благородный человек, вы должны сказать, за что?
Председатель улыбнулся.
- Я вашего Имшина ни собственного желания и никакого права по закону не
имел сажать, - проговорил он.
- Кто ж его посадил?
- Это уж вы постарайтесь сами узнать: я этим предметом нисколько не
интересуюсь.
- Его мог посадить один только губернатор. Я поеду к губернатору.
Председатель молчал, как молчат обыкновенно люди, когда желают
показать, что решительно не принимают никакого участия в том, что им
говорят.
- О, какие вы все гадкие! - воскликнула бедная женщина, всплеснув
своими хорошенькими ручками, и, закрыв ими лицо свое, пошла.
- Ваш гардероб, вы сами за ним пришлете или мне прикажете прислать его
вам? - сказал ей вслед муж.
Марья Николаевна ничего ему на это не ответила.
Председатель остался совершенно доволен собой. Он сам очень хорошо
понимал, и с этим, вероятно, согласится и читатель, что во всей этой сцене
вел себя как самый образованный человек; он ни на одну ноту не возвысил
голоса, а между тем каждое слово его дышало ядом.
Марья Николаевна между тем села в сани и велела себя везти к
губернатору. Кучер было обернулся к ней:
- Лошадь, сударыня, очень устала! Барин после гневаться будет.
- Вези! - вскрикнула она, и в ее нежном голосе послышалось столько
повелительности, что даже с полулошадиной натурой кучер немножко струсил и
поехал.
Губернатор еще не кушал, когда он
- Скорей, пожалуйста! - воскликнула она.
В части, в первой же комнате, Марья Николаевна увидела знакомого ей
полицейского солдата, приходившего к ним поутру. На этот раз он был уже не в
своей военной броне, а просто сидел в рубахе и ел щи, которые распространяли
около себя вкуснейший запах.
- Где Имшин, барин, за которым ты приходил? - спросила она его.
- В казамат, ваше благородие, посажен.
- За что?
- Не знаю, ваше благородие. Он тоже говорил: "Поесть, говорит, мне
надо... Ступай в трактир, принеси!" Я говорю: "Ваше благородие, мне тоже
далеко идти нельзя. Вон вахмистр, говорю, у нас щи тоже варит и студень
теперь продает... Разе тут, говорю, взять... У нас тоже содержался барин,
все его пищу ел". - "Ну, говорит, давай мне студеня одного".
- Пусти меня, проводи к нему!
- Нельзя, ваше благородие.
- Я тебе десять рублей дам!
- Помилуйте! Теперь квартальный господин скоро придет, невозможно-с!
- Ну, хоть записочку передай!
- Записочку давайте, ваше благородие. Он тоже просил было, чтобы
водки... "Ваше благородие, хлещут, говорю, за это! Вот, бог даст,
пообживетесь... Господин квартальный и сам, может, то позволит".
Выслушав солдата, Марья Николаевна и сама, кажется, не знала, что ей
делать; в голове ее все перемешалось... Имшина отняли у нее... посадили в
казамат... на студень... Что же это такое? Она села в сани и велела везти
себя к мужу.
Председатель только что встал из-за стола и проходил в свой кабинет.
Горничная едва успела вбежать к нему и сказать:
- Барыня наша приехала-с!
Председатель проворно сел в свои вольтеровские кресла и принял
несколько судейскую позу. Марья Николаевна вошла к мужу совершенно смело.
- Имшин посажен в часть, - начала она, - это ваши штучки, и, если вы
хоть сколько-нибудь благородный человек, вы должны сказать, за что?
Председатель улыбнулся.
- Я вашего Имшина ни собственного желания и никакого права по закону не
имел сажать, - проговорил он.
- Кто ж его посадил?
- Это уж вы постарайтесь сами узнать: я этим предметом нисколько не
интересуюсь.
- Его мог посадить один только губернатор. Я поеду к губернатору.
Председатель молчал, как молчат обыкновенно люди, когда желают
показать, что решительно не принимают никакого участия в том, что им
говорят.
- О, какие вы все гадкие! - воскликнула бедная женщина, всплеснув
своими хорошенькими ручками, и, закрыв ими лицо свое, пошла.
- Ваш гардероб, вы сами за ним пришлете или мне прикажете прислать его
вам? - сказал ей вслед муж.
Марья Николаевна ничего ему на это не ответила.
Председатель остался совершенно доволен собой. Он сам очень хорошо
понимал, и с этим, вероятно, согласится и читатель, что во всей этой сцене
вел себя как самый образованный человек; он ни на одну ноту не возвысил
голоса, а между тем каждое слово его дышало ядом.
Марья Николаевна между тем села в сани и велела себя везти к
губернатору. Кучер было обернулся к ней:
- Лошадь, сударыня, очень устала! Барин после гневаться будет.
- Вези! - вскрикнула она, и в ее нежном голосе послышалось столько
повелительности, что даже с полулошадиной натурой кучер немножко струсил и
поехал.
Губернатор еще не кушал, когда он