которого виднелись настоящие деревья и светило летнее солнце. Сопоставление
этой поддельной Австралии с живой природой меня неприятно поразило; так и
хотелось это мертвое дерево с его мертвыми птичками вышвырнуть куда-нибудь.
По самой длинной стене комнаты стояло открытое фортепьяно. На нем развернут
был романс, из которого я теперь только и помню два стиха:
Что в сердце есть жестокие страданья,
И тем я с ранних лет безмолвно изнывал.
Мне захотелось сесть. Я прошел в гостиную. Там вышивался огромный
ковер. Узор представлял поэтического Малек-Аделя{370}, отбивающегося от двух
рыцарей. Искусства и старания на вышиванье было употреблено пропасть: брови
и усы сарацина сверх шерстей были даже, кажется, тронуты краскою; красный
плащ с левого плеча его спускался бесконечными складками; конь отличался
яростию и бешенством, и особенно эффектно выставлялись две его, слегка
красноватые ноздри. Рыцари замечательны были своими наклоненными позами к
Малек-Аделю. По стенам гостиной развешаны были гравюры, изображающие
пастушков и пастушек с пасущимися стадами; мебель была не новая, но довольно
мягкая; на свечах висели абажуры - все это, если хотите, было довольно
уютно, но чересчур уж как-то грязновато, и от всего точно пахнуло какой-то
сухой травой.
Послышался, наконец, шелест женского платья и женский, несколько
дребезжащий голос:
- Очень, очень рада!
Доминику Николаевну предуведомили уже о моем приезде. Она вошла в
гостиную, свернувши несколько голову набок; в костлявых руках ее,
заключенных в шелковые a jour* перчатки, она держала зонтик; на голове у ней
была полевая соломенная шляпка. Как бы в прямое противоречие этому летнему
костюму, к щеке Доминики Николаевны была привязана ароматическая подушечка;
кроме того, делая мне книксен, она махнула подолом платья и обнаружила при
этом, что была в теплых шерстяных ботинках. Я, по тогдашней моде, подошел к
ней к руке. Она на это мне поспешно сдернула с руки перчатку a jour.
______________
* ажурные (франц.).
- Благодарю вашу матушку и вас! - сказала она, кидая на меня отчасти
нежный и отчасти покровительственный взор.
- Усядемтесь, - прибавила она в заключение.
Уселись.
Доминика Николаевна несколько времени осматривала меня с головы до ног.
- Хорошо ли вы, во-первых, учитесь? - спросила она.
Я обиделся.
- Хорошо-с! - процедил я сквозь зубы.
Доминика Николаевна закатила глаза вверх.
- Я читала ваше письмо: перо превосходное, мысли возвышенные!
Я помирился несколько с ней.
- Вы застали меня, - продолжала Доминика Николаевна с глубоким вздохом,
- убитую горем и болезнью...
Я молчал.
- Дмитрий Дмитрич... вы, конечно, его знаете?
- Знаю-с!
- Он получил еще новый удар от своих врагов: его опять хотели посадить
в тюрьму.
В печальном выражении лица Доминики Николаевны была видна и насмешка и
грустное презрение к людям.
- Но, вероятно, он как-нибудь избавится от этого, - произнес я.
- Друзья его, конечно, не допустили; я вот это мое имение заложила и
внесла за него.
Дмитрий Дмитрич, как все это знали и чего она сама не скрывала, был
друг ее сердца.
- Вот вам всем, молодым людям, - продолжала она, - этот человек
образец, который имеет все достоинства.
Дмитрий Дмитрич в самом деле имел
этой поддельной Австралии с живой природой меня неприятно поразило; так и
хотелось это мертвое дерево с его мертвыми птичками вышвырнуть куда-нибудь.
По самой длинной стене комнаты стояло открытое фортепьяно. На нем развернут
был романс, из которого я теперь только и помню два стиха:
Что в сердце есть жестокие страданья,
И тем я с ранних лет безмолвно изнывал.
Мне захотелось сесть. Я прошел в гостиную. Там вышивался огромный
ковер. Узор представлял поэтического Малек-Аделя{370}, отбивающегося от двух
рыцарей. Искусства и старания на вышиванье было употреблено пропасть: брови
и усы сарацина сверх шерстей были даже, кажется, тронуты краскою; красный
плащ с левого плеча его спускался бесконечными складками; конь отличался
яростию и бешенством, и особенно эффектно выставлялись две его, слегка
красноватые ноздри. Рыцари замечательны были своими наклоненными позами к
Малек-Аделю. По стенам гостиной развешаны были гравюры, изображающие
пастушков и пастушек с пасущимися стадами; мебель была не новая, но довольно
мягкая; на свечах висели абажуры - все это, если хотите, было довольно
уютно, но чересчур уж как-то грязновато, и от всего точно пахнуло какой-то
сухой травой.
Послышался, наконец, шелест женского платья и женский, несколько
дребезжащий голос:
- Очень, очень рада!
Доминику Николаевну предуведомили уже о моем приезде. Она вошла в
гостиную, свернувши несколько голову набок; в костлявых руках ее,
заключенных в шелковые a jour* перчатки, она держала зонтик; на голове у ней
была полевая соломенная шляпка. Как бы в прямое противоречие этому летнему
костюму, к щеке Доминики Николаевны была привязана ароматическая подушечка;
кроме того, делая мне книксен, она махнула подолом платья и обнаружила при
этом, что была в теплых шерстяных ботинках. Я, по тогдашней моде, подошел к
ней к руке. Она на это мне поспешно сдернула с руки перчатку a jour.
______________
* ажурные (франц.).
- Благодарю вашу матушку и вас! - сказала она, кидая на меня отчасти
нежный и отчасти покровительственный взор.
- Усядемтесь, - прибавила она в заключение.
Уселись.
Доминика Николаевна несколько времени осматривала меня с головы до ног.
- Хорошо ли вы, во-первых, учитесь? - спросила она.
Я обиделся.
- Хорошо-с! - процедил я сквозь зубы.
Доминика Николаевна закатила глаза вверх.
- Я читала ваше письмо: перо превосходное, мысли возвышенные!
Я помирился несколько с ней.
- Вы застали меня, - продолжала Доминика Николаевна с глубоким вздохом,
- убитую горем и болезнью...
Я молчал.
- Дмитрий Дмитрич... вы, конечно, его знаете?
- Знаю-с!
- Он получил еще новый удар от своих врагов: его опять хотели посадить
в тюрьму.
В печальном выражении лица Доминики Николаевны была видна и насмешка и
грустное презрение к людям.
- Но, вероятно, он как-нибудь избавится от этого, - произнес я.
- Друзья его, конечно, не допустили; я вот это мое имение заложила и
внесла за него.
Дмитрий Дмитрич, как все это знали и чего она сама не скрывала, был
друг ее сердца.
- Вот вам всем, молодым людям, - продолжала она, - этот человек
образец, который имеет все достоинства.
Дмитрий Дмитрич в самом деле имел