просто, я думаю, - разрешила княгиня, - воровство у них,
вероятно, считается никак не пороком, а добродетелью.
- И очень большою... Старшины их обыкновенно говорят: "Я старшина,
потому что украл сорок жеребцов и тридцать маток".
Лицо княгини между тем приняло опять серьезное, чтобы не оказать
строгое, выражение.
- Где ж теперь жена ваша? - спросила она, уставляя на N... пристальный
взгляд.
- В могиле! - отвечал он со вздохом и понурил голову. - В Лондоне мне
надобно было долго пробыть для подробного описания начинающего там
устроиваться пароходного завода; она не перенесла климата и умерла.
- Mais on dit, que vouz aviez un enfant de cette femme?* - продолжала
княгиня тем же строгим голосом. Дамы, как известно, о всех хоть
сколько-нибудь вольных предметах предпочитают говорить по-французски, будучи
твердо уверены, что этот благородный язык способен облагородить все, даже
неблагородное.
______________
* Но говорят, что у вас был ребенок от этой женщины? (франц.).
- Oui! - отвечал ей в тон по-французски N... - Но и ребенок вскоре
вслед за матерью отправился, - прибавил он опять с печалью.
- Monsieur! - начала одна из оставшихся его слушать дам, покраснев до
конца своих хорошеньких ушей и, видимо, сжигаемая с одной стороны
любопытством, а с другой - стыдом. - Dites moi, de quelle couleur etait
votre enfant?*
______________
* Сударь... скажите, какого цвета был ваш ребенок? (франц.).
- Cafe au lait!* - отвечал N... и при этом сам даже не мог удержаться и
засмеялся.
______________
* Кофе с молоком! (франц.).
Марсов этого уж не выдержал. Он встал, порывисто поклонился общим
поклоном всему обществу и, проговорив лаконически: "Прощайте-с!" - вышел
какой-то угрожающей походкой.
Всю Поварскую и Никитскую он шел, погруженный в глубокую задумчивость,
и все что-то шептал про себя; человек этот всю свою молодость воспитал в
мудром уединении, и при этом, имея от природы слонообразную наружность и
густой, необразованный голос, он в обществе был молчалив и застенчив до
дикости, но так как от природы был наделен сильной фантазией и живым
воображением, то любил поговорить дома, особенно выпивши (несчастная
привычка, полученная им еще в бурсе: Марсов происходил из духовного звания),
и поговорить по преимуществу в присутствии Гани, женщины из простого звания
и хоть не освященной браком, но тем не менее верной и нежной его подруги. В
глазах ее он как бы постоянно хотел казаться окруженным ореолом и метающим
стрелы красноречия на диспутах, которые будто бы он имел с разными господами
военными и статскими (уважение к диспутам в нем тоже осталось от семинарии:
"Они изощряют ум, волнуют сердце благороднейшими страстями и укрепляют
характер человека!" - говаривал он). Последний случай у князя, конечно,
послужил обильнейшим источником для беседы на эту тему. Почтенный педагог,
придя к себе в квартиру и едва переменив свой синий фрак на покойный и
засаленный халат, сейчас же воскликнул:
- Ганя, водки!
Его вульгарный желудок даже и не помнил о тех гастрономических
сокровищах, которые он сейчас только поглотил, и вовсе не считал за
святотатство отравить все это сивухой. Ганя (претолстое и предобродушнейшее
существо), зная хорошо привычки своего патрона, немедля поста
вероятно, считается никак не пороком, а добродетелью.
- И очень большою... Старшины их обыкновенно говорят: "Я старшина,
потому что украл сорок жеребцов и тридцать маток".
Лицо княгини между тем приняло опять серьезное, чтобы не оказать
строгое, выражение.
- Где ж теперь жена ваша? - спросила она, уставляя на N... пристальный
взгляд.
- В могиле! - отвечал он со вздохом и понурил голову. - В Лондоне мне
надобно было долго пробыть для подробного описания начинающего там
устроиваться пароходного завода; она не перенесла климата и умерла.
- Mais on dit, que vouz aviez un enfant de cette femme?* - продолжала
княгиня тем же строгим голосом. Дамы, как известно, о всех хоть
сколько-нибудь вольных предметах предпочитают говорить по-французски, будучи
твердо уверены, что этот благородный язык способен облагородить все, даже
неблагородное.
______________
* Но говорят, что у вас был ребенок от этой женщины? (франц.).
- Oui! - отвечал ей в тон по-французски N... - Но и ребенок вскоре
вслед за матерью отправился, - прибавил он опять с печалью.
- Monsieur! - начала одна из оставшихся его слушать дам, покраснев до
конца своих хорошеньких ушей и, видимо, сжигаемая с одной стороны
любопытством, а с другой - стыдом. - Dites moi, de quelle couleur etait
votre enfant?*
______________
* Сударь... скажите, какого цвета был ваш ребенок? (франц.).
- Cafe au lait!* - отвечал N... и при этом сам даже не мог удержаться и
засмеялся.
______________
* Кофе с молоком! (франц.).
Марсов этого уж не выдержал. Он встал, порывисто поклонился общим
поклоном всему обществу и, проговорив лаконически: "Прощайте-с!" - вышел
какой-то угрожающей походкой.
Всю Поварскую и Никитскую он шел, погруженный в глубокую задумчивость,
и все что-то шептал про себя; человек этот всю свою молодость воспитал в
мудром уединении, и при этом, имея от природы слонообразную наружность и
густой, необразованный голос, он в обществе был молчалив и застенчив до
дикости, но так как от природы был наделен сильной фантазией и живым
воображением, то любил поговорить дома, особенно выпивши (несчастная
привычка, полученная им еще в бурсе: Марсов происходил из духовного звания),
и поговорить по преимуществу в присутствии Гани, женщины из простого звания
и хоть не освященной браком, но тем не менее верной и нежной его подруги. В
глазах ее он как бы постоянно хотел казаться окруженным ореолом и метающим
стрелы красноречия на диспутах, которые будто бы он имел с разными господами
военными и статскими (уважение к диспутам в нем тоже осталось от семинарии:
"Они изощряют ум, волнуют сердце благороднейшими страстями и укрепляют
характер человека!" - говаривал он). Последний случай у князя, конечно,
послужил обильнейшим источником для беседы на эту тему. Почтенный педагог,
придя к себе в квартиру и едва переменив свой синий фрак на покойный и
засаленный халат, сейчас же воскликнул:
- Ганя, водки!
Его вульгарный желудок даже и не помнил о тех гастрономических
сокровищах, которые он сейчас только поглотил, и вовсе не считал за
святотатство отравить все это сивухой. Ганя (претолстое и предобродушнейшее
существо), зная хорошо привычки своего патрона, немедля поста