вила перед ним
огромный графин водки, пирог с говядиной и луком и сама села тут же рядом
чай пить.
- Выпил бы наперед чайку-то! - сказала она.
- Выпью! - отвечал профессор и вместо того выпил рюмку водки, закусил
ее пирогом, потом еще рюмку и еще рюмку.
Впечатление лжи человеческой на этот раз очень сильно подействовало на
Марсова: рот его перекосился, или, как выражались хорошо знавшие своего
наставника студенты, застегнулся на правое ухо, что всегда означало, что
этот добрый человек находился в озлобленном и насмешливом расположении духа.
- Видел я, сударыня, путешественника знаменитого! - отнесся он к Гане,
качнул затем головой и сделал такую мину, что Ганя сразу поняла, как держать
себя в этом разговоре.
- Мало ли их, знаменитых! - сказала она с насмешкой.
- Именно... мало ли!.. - подхватил Марсов и захохотал громким каменным
смехом. - Знаешь, как трещотка: тр-тр-тр... А я - нет, погоди, барин,
постой! И начал ему в колесо-то гвозди забивать - раз гвоздь, два, три...
Читатель видел, как почтенный педагог скромно и умеренно это делал. Но
Ганя притворилась, что всему этому верит, и даже как будто бы обеспокоилась
этим.
- Да тебе что за дело? Везде ввяжется?..
- И ввяжусь! - расхорохорился Марсов. - Я ему сказал, что он лжец!
(Многоуважаемый педагог, может быть, думал это, но мысли его, как знаем,
решительно не перешли в звуки.) Я диспутировать могу, - продолжал он, -
ставь мне свое положение, я обстреливаю его со всех сторон. Я ставлю мое -
стреляй и ты! А что это-то тр-тр-тр, так я их заторможу - стой!
- Вот этак ты и старшим-то тормозишь, и не дают до сих пор генерала! -
возразила Ганя.
Гане и самому Марсову ужасно хотелось, чтобы он был генерал.
- И буду им тормозить: врут они! (В сущности Марсов никому из
начальства слова грубого не сказал.) Теперь Михайло Смирнов генерал, а чья
голова крепче - его или моя?
- Кто вас знает! - возразила Ганя. - У обоих крепка, по штофу выпьете -
ничего!
Старик улыбнулся.
- Дура!! - сказал он протяжно. - Речь Михайла Смирнова - ветр палящий,
на воображение слушателей играющий, а мое слово - молот железный, по мозгу
бьющий.
- Ой, да больней молотом-то, чем ветром.
- Зато прочней! - повторил несколько раз старик.
Ганя поспешила подавать ужинать, но ей долго еще пришлось послушать,
как Марсов гвозди вбивал в рассказы путешественника.
Хороший был человек, справедливый, честный, а дома все-таки
прихвастнуть любил.
VI
СЕНТИМЕНТАЛЫ
Чем человек может лгать?.. Тем же, чем и согрешать: словом, делом,
помышлением - да, помышлением!.. Человек может думать, чувствовать не так,
как свойственно его натуре. Карамзин, например, был прекрасный писатель, но
привил к русскому человеку совершенно несродный ему элемент -
сентиментальность!.. Из любви мы можем зарезать, зарезаться, застрелить,
застрелиться, но ходить по берегу ручья с цветком в руке и вздыхать - не
станем! У нас девушка, кинутая своим любовником, поет:
Изведу себя я не зельем и не снадобьем,
Изведу я горючьими слезами.
Другая, любовница разбойника, говорит, что ей в тюрьме быть:
А за то ль, про то ль,
Что пятнадцати лет на разбой пошла.
огромный графин водки, пирог с говядиной и луком и сама села тут же рядом
чай пить.
- Выпил бы наперед чайку-то! - сказала она.
- Выпью! - отвечал профессор и вместо того выпил рюмку водки, закусил
ее пирогом, потом еще рюмку и еще рюмку.
Впечатление лжи человеческой на этот раз очень сильно подействовало на
Марсова: рот его перекосился, или, как выражались хорошо знавшие своего
наставника студенты, застегнулся на правое ухо, что всегда означало, что
этот добрый человек находился в озлобленном и насмешливом расположении духа.
- Видел я, сударыня, путешественника знаменитого! - отнесся он к Гане,
качнул затем головой и сделал такую мину, что Ганя сразу поняла, как держать
себя в этом разговоре.
- Мало ли их, знаменитых! - сказала она с насмешкой.
- Именно... мало ли!.. - подхватил Марсов и захохотал громким каменным
смехом. - Знаешь, как трещотка: тр-тр-тр... А я - нет, погоди, барин,
постой! И начал ему в колесо-то гвозди забивать - раз гвоздь, два, три...
Читатель видел, как почтенный педагог скромно и умеренно это делал. Но
Ганя притворилась, что всему этому верит, и даже как будто бы обеспокоилась
этим.
- Да тебе что за дело? Везде ввяжется?..
- И ввяжусь! - расхорохорился Марсов. - Я ему сказал, что он лжец!
(Многоуважаемый педагог, может быть, думал это, но мысли его, как знаем,
решительно не перешли в звуки.) Я диспутировать могу, - продолжал он, -
ставь мне свое положение, я обстреливаю его со всех сторон. Я ставлю мое -
стреляй и ты! А что это-то тр-тр-тр, так я их заторможу - стой!
- Вот этак ты и старшим-то тормозишь, и не дают до сих пор генерала! -
возразила Ганя.
Гане и самому Марсову ужасно хотелось, чтобы он был генерал.
- И буду им тормозить: врут они! (В сущности Марсов никому из
начальства слова грубого не сказал.) Теперь Михайло Смирнов генерал, а чья
голова крепче - его или моя?
- Кто вас знает! - возразила Ганя. - У обоих крепка, по штофу выпьете -
ничего!
Старик улыбнулся.
- Дура!! - сказал он протяжно. - Речь Михайла Смирнова - ветр палящий,
на воображение слушателей играющий, а мое слово - молот железный, по мозгу
бьющий.
- Ой, да больней молотом-то, чем ветром.
- Зато прочней! - повторил несколько раз старик.
Ганя поспешила подавать ужинать, но ей долго еще пришлось послушать,
как Марсов гвозди вбивал в рассказы путешественника.
Хороший был человек, справедливый, честный, а дома все-таки
прихвастнуть любил.
VI
СЕНТИМЕНТАЛЫ
Чем человек может лгать?.. Тем же, чем и согрешать: словом, делом,
помышлением - да, помышлением!.. Человек может думать, чувствовать не так,
как свойственно его натуре. Карамзин, например, был прекрасный писатель, но
привил к русскому человеку совершенно несродный ему элемент -
сентиментальность!.. Из любви мы можем зарезать, зарезаться, застрелить,
застрелиться, но ходить по берегу ручья с цветком в руке и вздыхать - не
станем! У нас девушка, кинутая своим любовником, поет:
Изведу себя я не зельем и не снадобьем,
Изведу я горючьими слезами.
Другая, любовница разбойника, говорит, что ей в тюрьме быть:
А за то ль, про то ль,
Что пятнадцати лет на разбой пошла.