Я убила парня белокурова,
Из груди его сердце вынула,
На ноже сердце встрепенулося,
А я ж млада усмехнулася!
Совсем уж мы не сентиментальный народ: мы - или богатыри, или
зубоскалы.
Но в нашем читающем обществе сентиментальность была. Сам ядовитый
Вигель{368} - читатель, конечно, прочел его умные записки - был, сколько
можно заметить, не чужд этого фальшивого чувства. Прекрасным тогда все
восторгались. Франты того времени обожали даже это прекрасное в себе
подобных, и это обожание, положительно можно сказать, шло в нашем обществе
рука об руку с сентиментальностью.
Выбранные мною экземпляры, кажется, довольно ярки и рельефны для
выражения того, что я хочу сказать.
Матушка моя, не знаю почему, всегда очень любила, чтобы я знакомился с
женщинами умными.
- Друг мой, - говорила она мне однажды с лукавой нежностью, - когда ты
сделаешь для меня это одолжение и съездишь к Доминике Николаевне?
Доминика Николаевна, девица лет сорока шести, была большая любительница
читать книги и жила у себя в усадьбе, по ее словам, как канарейка в клетке.
- Когда ты, помнишь, писал ко мне твое милое, длинное письмо, -
продолжала матушка, - она была у меня, я при ней получила его и дала ей
прочесть; читая его, она, без преувеличения, заливалась слезами. "Дайте,
говорит, мне видеть эту руку, которая начертала эти смелые строки!"
Мне в это время было лет восемнадцать. Я был студент и действительно в
этот год отмахал матушке длиннейшее письмо, в котором, между прочим,
описывал Кремль и то, как царевна Софья Алексеевна вывела перед бунтующим
народом царевичей Иоанна и Петра и как Петр при этом повернул на голове
корону и сказал: "Как повернул я эту корону, так поверну и стрельцов!"
Относительно душевного моего настроения надо объяснить, что я в это время
был влюблен в одну из жесточайших моих кузин и жаждал иметь друга-женщину, с
которой мог бы поделиться своими печальными мыслями. Доминика Николаевна, по
всем тем представлениям, которые я об ней составил, могла, казалось мне,
быть таким другом. Она - девушка умная и по выражению лица моего поймет, что
волнует и терзает мою душу, спросит меня о том, и я ей скажу все, скрываться
мне нечего: чувства мои не преступны. Поехал я. Дорогою мечтательное мое
настроение все больше и больше росло. Мне представлялось уже, что я лежу
тяжко больной у Доминики Николаевны и она тайком проводит ко мне жестокую
кузину, которая становится на колени перед моей кроватью и умоляет меня
возвратиться к жизни.
- Поздно, - говорю я ей слабым голосом, - это вы меня привели ко гробу.
Читатель, конечно, видит, что и в моих мечтаниях была значительная доля
буколического.
Домик, или клетка, Доминики Николаевны начинался небольшим прирубным,
полуразвалившимся крылечком. Я вошел по нем. В передней встретил меня старый
лакей, с очками на носу и с чулком в руке.
- У себя Доминика Николавна? - спросил я его с некоторою строгостью,
как вообще спрашивают люди, когда приезжают туда, куда их ждут.
- Оне в поле вышли-с, сейчас придут, - отвечал лакей.
В зале мне первое бросилось в глаза крашеное дерево с жестяными
крашеными листами, по веткам которого было рассажено огромное количество
чучелок колибри. Дерево, как нарочно, стояло перед открытым окном, из
Из груди его сердце вынула,
На ноже сердце встрепенулося,
А я ж млада усмехнулася!
Совсем уж мы не сентиментальный народ: мы - или богатыри, или
зубоскалы.
Но в нашем читающем обществе сентиментальность была. Сам ядовитый
Вигель{368} - читатель, конечно, прочел его умные записки - был, сколько
можно заметить, не чужд этого фальшивого чувства. Прекрасным тогда все
восторгались. Франты того времени обожали даже это прекрасное в себе
подобных, и это обожание, положительно можно сказать, шло в нашем обществе
рука об руку с сентиментальностью.
Выбранные мною экземпляры, кажется, довольно ярки и рельефны для
выражения того, что я хочу сказать.
Матушка моя, не знаю почему, всегда очень любила, чтобы я знакомился с
женщинами умными.
- Друг мой, - говорила она мне однажды с лукавой нежностью, - когда ты
сделаешь для меня это одолжение и съездишь к Доминике Николаевне?
Доминика Николаевна, девица лет сорока шести, была большая любительница
читать книги и жила у себя в усадьбе, по ее словам, как канарейка в клетке.
- Когда ты, помнишь, писал ко мне твое милое, длинное письмо, -
продолжала матушка, - она была у меня, я при ней получила его и дала ей
прочесть; читая его, она, без преувеличения, заливалась слезами. "Дайте,
говорит, мне видеть эту руку, которая начертала эти смелые строки!"
Мне в это время было лет восемнадцать. Я был студент и действительно в
этот год отмахал матушке длиннейшее письмо, в котором, между прочим,
описывал Кремль и то, как царевна Софья Алексеевна вывела перед бунтующим
народом царевичей Иоанна и Петра и как Петр при этом повернул на голове
корону и сказал: "Как повернул я эту корону, так поверну и стрельцов!"
Относительно душевного моего настроения надо объяснить, что я в это время
был влюблен в одну из жесточайших моих кузин и жаждал иметь друга-женщину, с
которой мог бы поделиться своими печальными мыслями. Доминика Николаевна, по
всем тем представлениям, которые я об ней составил, могла, казалось мне,
быть таким другом. Она - девушка умная и по выражению лица моего поймет, что
волнует и терзает мою душу, спросит меня о том, и я ей скажу все, скрываться
мне нечего: чувства мои не преступны. Поехал я. Дорогою мечтательное мое
настроение все больше и больше росло. Мне представлялось уже, что я лежу
тяжко больной у Доминики Николаевны и она тайком проводит ко мне жестокую
кузину, которая становится на колени перед моей кроватью и умоляет меня
возвратиться к жизни.
- Поздно, - говорю я ей слабым голосом, - это вы меня привели ко гробу.
Читатель, конечно, видит, что и в моих мечтаниях была значительная доля
буколического.
Домик, или клетка, Доминики Николаевны начинался небольшим прирубным,
полуразвалившимся крылечком. Я вошел по нем. В передней встретил меня старый
лакей, с очками на носу и с чулком в руке.
- У себя Доминика Николавна? - спросил я его с некоторою строгостью,
как вообще спрашивают люди, когда приезжают туда, куда их ждут.
- Оне в поле вышли-с, сейчас придут, - отвечал лакей.
В зале мне первое бросилось в глаза крашеное дерево с жестяными
крашеными листами, по веткам которого было рассажено огромное количество
чучелок колибри. Дерево, как нарочно, стояло перед открытым окном, из