ул? - вмешался в разговор князь. Он
всегда интересовался дипломатическим корпусом и считал его почему-то близким
себе.
- Очень просто! - отвечал N... и в творческой голове его создалась уже
целая картина. - Это случилось на пути моем к Тунису. Я ехал с маленьким
караваном... ночью... по степи полнейшей... только и видно, как желтое море
песку упирается в самое небо, на котором, как бы исполинскою рукою, выкинут
светлый шар луны, дающий тень и от вас, и от вашего верблюда, и от вашего
вьюка, - а там вдали мелькают оазисы с зеленеющими пальмами, которые перед
вами скорее рисуются черными, чем зелеными очертаниями; воздух прозрачен,
как стекло... Только вдруг на горизонте пыль. Проводники наши, как увидали
это, сейчас поворотили лошадей в противоположную сторону и марш. "Что
такое?" - спрашиваем мы. "Бедуины", - отвечает нам толмач, и представьте
себе - мы без всякой защиты, в пустыне, которая малейшим эхом не ответит на
самые ваши страшные предсмертные крики о помощи...
- Ужасно! - проговорила княгиня.
- Ужасно! - повторили и прочие дамы.
N... продолжал:
- Пыль эта, разумеется, вскоре же превратилась в людей; люди эти нас
нагнали. У меня были с собой золотые часы, около сотни червонцев. Спросили
они меня через переводчика: кто я такой? Отвечаю: "Русский!" Совет они между
собой какой-то сделали, после которого купцов ограбили и отпустили, а меня
взяли в плен. Толмач, однако, мне говорит, что все дело в деньгах: стоит
только написать какому-нибудь нашему консулу, чтобы он меня выкупил. "Но
какой же, думаю, консул на африканском берегу? Самый ближайший из них
александрийский". Кроме того, спрашиваю: "Как же я напишу ему?" - "Ваше
письмо, говорят, или с нарочным пошлют, или просто по почте". Между всеми
европейскими консулами и этими разбойничьими шайками установлено прямое
сообщение.
Проговоря это, N... несколько приостановился. "Ну как, - подумал он, -
этого ничего нет, да и быть, вероятно, не может!"
- Впоследствии, впрочем, оказалось, - продолжал он, - что эти самые
толмачи и наводят караваны на шайки, а после и делят с ними добычу...
Марсов при этих словах повернулся на стуле.
- Как же толмач может навести? Его дело - переводить с языка, а по
дороге вести - дело проводника! - проговорил он своим точным языком.
- О, эти два ремесла всегда в одном лице соединены! - воскликнул N...
- Да ведь вы сами же сказали, что проводники ваши ускакали, а толмач
при вас остался.
- То не проводники, а военная стража - только! - возразил N...
- То военная стража! - подтвердил и хозяин.
Марсов, незаметно для других, пожал плечами и замолчал.
- Что же, вас в плену держали в тюрьме, под надзором? Употребляли на
какие-нибудь работы? - спросила княгиня с участием.
- О нет, напротив! - воскликнул N... (до какой степени он быстро творил
в этом разговоре - удивляться надо). - Я жил в очень маленьком селеньице,
состоящем из глиняных саклей - по загородям бананы растут, как наши огурцы;
в какое-нибудь драгоценнейшее фиговое дерево - вы вдруг видите - для чего-то
воткнуто железное орудие вроде нашей пешни, и на ней насажена мертвая
баранья голова...
- Что же, к консулу вы писали? - перебил его князь.
- Писал... С одним купцом, дружественным этому селению, письмо мое было
отправлено.
- Что ж он вам отвечал? - продолжал князь.
всегда интересовался дипломатическим корпусом и считал его почему-то близким
себе.
- Очень просто! - отвечал N... и в творческой голове его создалась уже
целая картина. - Это случилось на пути моем к Тунису. Я ехал с маленьким
караваном... ночью... по степи полнейшей... только и видно, как желтое море
песку упирается в самое небо, на котором, как бы исполинскою рукою, выкинут
светлый шар луны, дающий тень и от вас, и от вашего верблюда, и от вашего
вьюка, - а там вдали мелькают оазисы с зеленеющими пальмами, которые перед
вами скорее рисуются черными, чем зелеными очертаниями; воздух прозрачен,
как стекло... Только вдруг на горизонте пыль. Проводники наши, как увидали
это, сейчас поворотили лошадей в противоположную сторону и марш. "Что
такое?" - спрашиваем мы. "Бедуины", - отвечает нам толмач, и представьте
себе - мы без всякой защиты, в пустыне, которая малейшим эхом не ответит на
самые ваши страшные предсмертные крики о помощи...
- Ужасно! - проговорила княгиня.
- Ужасно! - повторили и прочие дамы.
N... продолжал:
- Пыль эта, разумеется, вскоре же превратилась в людей; люди эти нас
нагнали. У меня были с собой золотые часы, около сотни червонцев. Спросили
они меня через переводчика: кто я такой? Отвечаю: "Русский!" Совет они между
собой какой-то сделали, после которого купцов ограбили и отпустили, а меня
взяли в плен. Толмач, однако, мне говорит, что все дело в деньгах: стоит
только написать какому-нибудь нашему консулу, чтобы он меня выкупил. "Но
какой же, думаю, консул на африканском берегу? Самый ближайший из них
александрийский". Кроме того, спрашиваю: "Как же я напишу ему?" - "Ваше
письмо, говорят, или с нарочным пошлют, или просто по почте". Между всеми
европейскими консулами и этими разбойничьими шайками установлено прямое
сообщение.
Проговоря это, N... несколько приостановился. "Ну как, - подумал он, -
этого ничего нет, да и быть, вероятно, не может!"
- Впоследствии, впрочем, оказалось, - продолжал он, - что эти самые
толмачи и наводят караваны на шайки, а после и делят с ними добычу...
Марсов при этих словах повернулся на стуле.
- Как же толмач может навести? Его дело - переводить с языка, а по
дороге вести - дело проводника! - проговорил он своим точным языком.
- О, эти два ремесла всегда в одном лице соединены! - воскликнул N...
- Да ведь вы сами же сказали, что проводники ваши ускакали, а толмач
при вас остался.
- То не проводники, а военная стража - только! - возразил N...
- То военная стража! - подтвердил и хозяин.
Марсов, незаметно для других, пожал плечами и замолчал.
- Что же, вас в плену держали в тюрьме, под надзором? Употребляли на
какие-нибудь работы? - спросила княгиня с участием.
- О нет, напротив! - воскликнул N... (до какой степени он быстро творил
в этом разговоре - удивляться надо). - Я жил в очень маленьком селеньице,
состоящем из глиняных саклей - по загородям бананы растут, как наши огурцы;
в какое-нибудь драгоценнейшее фиговое дерево - вы вдруг видите - для чего-то
воткнуто железное орудие вроде нашей пешни, и на ней насажена мертвая
баранья голова...
- Что же, к консулу вы писали? - перебил его князь.
- Писал... С одним купцом, дружественным этому селению, письмо мое было
отправлено.
- Что ж он вам отвечал? - продолжал князь.