толпу и уселся рядом
с Сусанной Николаевной.
- Что такое с вами? - спросила та.
- Да я у Федотыча, как он проходил с лимонадом, выпросил табаку, и
когда Марья Федоровна разыгралась очень на своей арфе, я и нюхнул этого
табаку, - ну, я вам скажу, это штука чувствительная: слон бы и тот
расчихался!
Сусанна Николаевна, слушая шалуна, не могла удержаться от смеха.
Между тем Марья Федоровна, не хотевшая, к общему удовольствию, кажется,
публики, продолжать своей игры на арфе, перешла в гостиную и села около
Зинаиды Ираклиевны, которая не замедлила ее слегка кольнуть.
- А я и не знала, что вы арфу вашу даже кутаете, чтобы она не
простудилась.
- Иначе и нельзя, а то она отсыреет и тон потеряет... Это самый, я
думаю, деликатный инструмент, - отвечала простодушно Марья Федоровна, вовсе
не подозревавшая яду в словах своей собеседницы, которая, впрочем, не стала
с нею больше говорить и все свое внимание отнесла к спору, все еще
продолжавшемуся между молодым ученым и Егором Егорычем, ради чего они
уселись уже вдали в уголке.
- Ведь это пантеизм, чистейший пантеизм, - полувосклицал Марфин, - а я
не хочу быть пантеистической пешкой!.. Я чувствую и сознаю бога, сознаю
также и себя отдельно!
- Вы потому и сознаете себя отдельно, что ваш ум может обращаться на
самого себя и себя познавать! - возражал молодой гегелианец.
- Что мне в этом обращении ума на себя!.. А остальное все прекрасно и
поэтому должно быть status quo?..* На этом, помяните мое слово, и подшибут
вашего Гегеля.
______________
* неизменным? (лат.).
- Может быть, - соглашался ученый, - но потом все-таки опять к нему
возвратятся.
- Возвратятся, но уже не к нему, а скорее к английскому эмпиризму...
В эти самые минуты, чего Егор Егорыч, конечно, и не подозревал, между
Сусанной Николаевной и молодым Углаковым тоже происходил довольно
отвлеченный разговор. Сначала, как мы видели, Петр Александрыч все
зубоскалил, но затем вдруг, как бы очнувшись, он спросил:
- Вы, Сусанна Николаевна, я думаю, совершенною дрянью считаете меня?
- С чего вы это взяли? - сказала она, вспыхнув в лице.
- С того, что я в самом деле дрянь, - отвечал он.
- Муж мой тоже, когда бывает не в духе, говорит иногда, что он дурной
человек, но разве я верю ему?
- Мужу вы, может быть, не поверите, а про меня и сами такого же мнения,
как я думаю о себе.
- Ну, это еще бог знает! - возразила, улыбнувшись, Сусанна Николаевна.
- Вы не шутите и не скрываете, что дурно обо мне думаете?
- Пока нисколько не думаю об вас дурно.
- Я бы и был недурной человек, если бы мне было позволено одно.
- Что именно? - спросила Сусанна Николаевна, но тут же, видимо, и
испугалась своего вопроса.
- То, чтобы вы позволили мне быть влюблену в вас.
Сусанна Николаевна окончательно растерялась.
- О, этого я никогда вам не позволю, - сказала она, как бы и смеясь.
- Отчего? - произнес протяжно Углаков.
- Оттого, что я замужняя женщина... и зачем же мне ваша любовь?
- В таком случае я останусь дрянным человеком... и вот теперь же пойду
и схвачусь с Лябьевым в банк!..
- Я не позволяю вам этого делать, потому что не желаю, чтобы Лябьев
проиграл... и чтобы вы проигрывались.
- Но я вас не послушаюсь, потому что вы не позволяете мне быть в
с Сусанной Николаевной.
- Что такое с вами? - спросила та.
- Да я у Федотыча, как он проходил с лимонадом, выпросил табаку, и
когда Марья Федоровна разыгралась очень на своей арфе, я и нюхнул этого
табаку, - ну, я вам скажу, это штука чувствительная: слон бы и тот
расчихался!
Сусанна Николаевна, слушая шалуна, не могла удержаться от смеха.
Между тем Марья Федоровна, не хотевшая, к общему удовольствию, кажется,
публики, продолжать своей игры на арфе, перешла в гостиную и села около
Зинаиды Ираклиевны, которая не замедлила ее слегка кольнуть.
- А я и не знала, что вы арфу вашу даже кутаете, чтобы она не
простудилась.
- Иначе и нельзя, а то она отсыреет и тон потеряет... Это самый, я
думаю, деликатный инструмент, - отвечала простодушно Марья Федоровна, вовсе
не подозревавшая яду в словах своей собеседницы, которая, впрочем, не стала
с нею больше говорить и все свое внимание отнесла к спору, все еще
продолжавшемуся между молодым ученым и Егором Егорычем, ради чего они
уселись уже вдали в уголке.
- Ведь это пантеизм, чистейший пантеизм, - полувосклицал Марфин, - а я
не хочу быть пантеистической пешкой!.. Я чувствую и сознаю бога, сознаю
также и себя отдельно!
- Вы потому и сознаете себя отдельно, что ваш ум может обращаться на
самого себя и себя познавать! - возражал молодой гегелианец.
- Что мне в этом обращении ума на себя!.. А остальное все прекрасно и
поэтому должно быть status quo?..* На этом, помяните мое слово, и подшибут
вашего Гегеля.
______________
* неизменным? (лат.).
- Может быть, - соглашался ученый, - но потом все-таки опять к нему
возвратятся.
- Возвратятся, но уже не к нему, а скорее к английскому эмпиризму...
В эти самые минуты, чего Егор Егорыч, конечно, и не подозревал, между
Сусанной Николаевной и молодым Углаковым тоже происходил довольно
отвлеченный разговор. Сначала, как мы видели, Петр Александрыч все
зубоскалил, но затем вдруг, как бы очнувшись, он спросил:
- Вы, Сусанна Николаевна, я думаю, совершенною дрянью считаете меня?
- С чего вы это взяли? - сказала она, вспыхнув в лице.
- С того, что я в самом деле дрянь, - отвечал он.
- Муж мой тоже, когда бывает не в духе, говорит иногда, что он дурной
человек, но разве я верю ему?
- Мужу вы, может быть, не поверите, а про меня и сами такого же мнения,
как я думаю о себе.
- Ну, это еще бог знает! - возразила, улыбнувшись, Сусанна Николаевна.
- Вы не шутите и не скрываете, что дурно обо мне думаете?
- Пока нисколько не думаю об вас дурно.
- Я бы и был недурной человек, если бы мне было позволено одно.
- Что именно? - спросила Сусанна Николаевна, но тут же, видимо, и
испугалась своего вопроса.
- То, чтобы вы позволили мне быть влюблену в вас.
Сусанна Николаевна окончательно растерялась.
- О, этого я никогда вам не позволю, - сказала она, как бы и смеясь.
- Отчего? - произнес протяжно Углаков.
- Оттого, что я замужняя женщина... и зачем же мне ваша любовь?
- В таком случае я останусь дрянным человеком... и вот теперь же пойду
и схвачусь с Лябьевым в банк!..
- Я не позволяю вам этого делать, потому что не желаю, чтобы Лябьев
проиграл... и чтобы вы проигрывались.
- Но я вас не послушаюсь, потому что вы не позволяете мне быть в