еду к Егору Егорычу и, признаюсь, побаиваюсь, -
проговорил он.
- Чего? - спросил Пилецкий.
- Да того именно, что Егор Егорыч мне еще в Москву прислал несколько
масонских книг, а также и трактат о самовоспитании, рукописный и, надо быть,
его собственного сочинения. Я прочел этот трактат раз десять... Кое-что
понял в нем, а другое пришлось совершенно не по зубам.
- Пришлось не по зубам? - повторил Мартын Степаныч. - А что именно?
- Да вот тут слово мистицизм на каждой почти строке повторяется, а что
оно значит - черт его знает, я никогда такого слова и не слыхивал. Не можете
ли вы растолковать мне его?..
- С великим удовольствием! - произнес, слегка улыбнувшись, Мартын
Степаныч. - Мистицизм есть известного рода философско-религиозное учение, в
котором поэтому два элемента: своя философия и свое вероучение.
- А какая разница между этими двумя элементами? - бухнул Аггей Никитич.
При таком странном вопросе своего собеседника Мартын Степаныч
потупился, но продолжал:
- Такая же, как между всякой философией и религией: первая учит
познавать сущность вещей посредством разума, а религия преподает то, что
сказано в божественном откровении; но путь в достижении того и другого
познания в мистицизме иной, чем в других философских системах и в других
вероучениях, или, лучше сказать, оба эти пути сближены у мистиков: они в
своей философии ум с его постепенным ходом, с его логическими выводами
ставят на вторую ступень и дают предпочтение чувству и фантазии, говоря, что
этими духовными орудиями скорее и вернее человек может достигнуть познания
сущности мирового бытия и что путем ума человек идет черепашьим шагом, а
чувством и созерцанием он возлетает, как орел.
Аггей Никитич, инстинктивно понявши, что он в первом своем вопросе
что-то такое проврался, уже молчал и только с глубоким вниманием слушал
Мартына Степаныча, который ему далее толковал:
- При созерцании необходимо полное отрешение от всего чувственного
мира, дабы созерцающий совершенно вышел из пределов ограниченного бытия
своего и достигнул так называемого экстаза.
Тут Аггей Никитич снова не совладел с собой и спросил:
- А что такое значит экстаз?
- Экстаз, - объяснил ему Пилецкий, - есть то возбужденное состояние,
когда человек, под влиянием духовно-нравственного движения, ничего не
сознает, что происходит вокруг него; так, он не слышит боя часов, не ощущает
ни света, ни темноты, ни даже тепла и холода: он как бы умертвил тело свое и
весь одухотворился, - понимаете?
- Понимаю! - отвечал Аггей Никитич, и он в самом деле понял: с ним
самим даже случалось нечто в этом роде, когда, например, бывал в сражениях
или увлекался какой-нибудь хорошенькой...
- В этом состоянии, - продолжал поучать Мартын Степаныч, - мистики
думают созерцать идею мира прямо, непосредственно, как мы видим глазами
предметы мира внешнего.
- Мартын Степаныч, вы извините меня, что я вас все перебиваю! -
воскликнул на этом месте Аггей Никитич. - Но я не знаю, что значит слово
идея.
Мартын Степаныч провел у себя за ухом и, видимо, постарался перевести
известное определение идеи, что она есть абсолютное тожество мысли с
предметностью, на более понятный для Аггея Никитича язык.
- Идеей называется, когда человек угадает главную причину какого бы то
ни было
проговорил он.
- Чего? - спросил Пилецкий.
- Да того именно, что Егор Егорыч мне еще в Москву прислал несколько
масонских книг, а также и трактат о самовоспитании, рукописный и, надо быть,
его собственного сочинения. Я прочел этот трактат раз десять... Кое-что
понял в нем, а другое пришлось совершенно не по зубам.
- Пришлось не по зубам? - повторил Мартын Степаныч. - А что именно?
- Да вот тут слово мистицизм на каждой почти строке повторяется, а что
оно значит - черт его знает, я никогда такого слова и не слыхивал. Не можете
ли вы растолковать мне его?..
- С великим удовольствием! - произнес, слегка улыбнувшись, Мартын
Степаныч. - Мистицизм есть известного рода философско-религиозное учение, в
котором поэтому два элемента: своя философия и свое вероучение.
- А какая разница между этими двумя элементами? - бухнул Аггей Никитич.
При таком странном вопросе своего собеседника Мартын Степаныч
потупился, но продолжал:
- Такая же, как между всякой философией и религией: первая учит
познавать сущность вещей посредством разума, а религия преподает то, что
сказано в божественном откровении; но путь в достижении того и другого
познания в мистицизме иной, чем в других философских системах и в других
вероучениях, или, лучше сказать, оба эти пути сближены у мистиков: они в
своей философии ум с его постепенным ходом, с его логическими выводами
ставят на вторую ступень и дают предпочтение чувству и фантазии, говоря, что
этими духовными орудиями скорее и вернее человек может достигнуть познания
сущности мирового бытия и что путем ума человек идет черепашьим шагом, а
чувством и созерцанием он возлетает, как орел.
Аггей Никитич, инстинктивно понявши, что он в первом своем вопросе
что-то такое проврался, уже молчал и только с глубоким вниманием слушал
Мартына Степаныча, который ему далее толковал:
- При созерцании необходимо полное отрешение от всего чувственного
мира, дабы созерцающий совершенно вышел из пределов ограниченного бытия
своего и достигнул так называемого экстаза.
Тут Аггей Никитич снова не совладел с собой и спросил:
- А что такое значит экстаз?
- Экстаз, - объяснил ему Пилецкий, - есть то возбужденное состояние,
когда человек, под влиянием духовно-нравственного движения, ничего не
сознает, что происходит вокруг него; так, он не слышит боя часов, не ощущает
ни света, ни темноты, ни даже тепла и холода: он как бы умертвил тело свое и
весь одухотворился, - понимаете?
- Понимаю! - отвечал Аггей Никитич, и он в самом деле понял: с ним
самим даже случалось нечто в этом роде, когда, например, бывал в сражениях
или увлекался какой-нибудь хорошенькой...
- В этом состоянии, - продолжал поучать Мартын Степаныч, - мистики
думают созерцать идею мира прямо, непосредственно, как мы видим глазами
предметы мира внешнего.
- Мартын Степаныч, вы извините меня, что я вас все перебиваю! -
воскликнул на этом месте Аггей Никитич. - Но я не знаю, что значит слово
идея.
Мартын Степаныч провел у себя за ухом и, видимо, постарался перевести
известное определение идеи, что она есть абсолютное тожество мысли с
предметностью, на более понятный для Аггея Никитича язык.
- Идеей называется, когда человек угадает главную причину какого бы то
ни было