ячий чай. Люди эти были веселы и старались
заманить его поближе, особенно один - высокий, с золотой бляхой на кепке.
Он протягивал пастушонку шоколад в серебряной бумаге и говорил хриплым и
страшным голосом:
- Ну, иди, иди, чего же ты боишься!
Пастушонок не выдержал, подош„л, схватил шоколад и побежал к своим козам.
Ружь„ скакало и гремело по камням.
В Казбеке задержались. Починка была сложная, и шоф„р чинил не спеша:
близился вечер, а ночью ехать было вс„ равно нельзя. Пришлось заночевать в
пустой и холодной гостинице, - двери в ней не закрывались.
- Хозяин - лодырь и, видимо, неудачник - пил вино с аробщиками и не
обращал внимания на посетителей. Пусть устраиваются, где хотят, все
комнаты свободны, - пожалуйста, выбирай, что нравиться. Глан походил по
гостинице, поднялся по скрипучей лесенке наверх и выбрал самую холодную
комнату, окнами на Терек и Казбек.
Густел вечер, горы стали мрачными. Казалось, из ущелья нет выхода, и всю
жизнь будет этот сизый сумрак, пустынность, холодное небо, где плыли
красные подветренные облака.
Когда все легли на кошме, укрывшись плащами и бурками, Батурин достал
дневник Нелидова, сел к столу, открыл наугад и начал читать.
"На большой высоте хорошо бы остановить мотор, добиться, чтобы аппарат
парил над земл„й, и дышать. Люди давно потеряли ощущение дыхания. Ни одно
чувство не может сравниваться с ним. Во время пол„та из Тифлиса в Москву я
сел в горах: началась течь в бензиновом баке. Я чуть не свернул себе шею.
Вдали были горные пастбища. У самых кол„с аппарата шумелапо камням вода, я
опустил в не„ руку - рука заледенела. Было раннее утро, незнакомая страна
дымилась в долинах. Над е„ дымом стоял этот воздух, пахнущий снегом и
молодостью. Я дышал медленно, с наслажением, и мне казалось, что я глотаю
л„д. Голова свежела с каждой минутой. Я разделся, облилися водой, закурил
и л„г у кол„с аппарата, укрывшись пледом. Я спал очень долго и,
проснувшись, понял, что лучшее, что есть в мире, - родниковый воздух и
горная тишина..."
Батурин перевернул несколько страниц.
"Косматый осенний рассвет над Парижем. Внизу только мутный блеск аспидных
кровель. В дожде - запах вянущих и пышных парков - всех этих Версалей,
Сен-Клу, Монсо. Дождь мелко и тепло бь„т в лицо, - я лечу в бесконечном
душе. Справа как будто угадывается дымящаяся туманом Англия.
Аэродром скользкий, пустой. Дождь шуршит в боксетах. Люди под зонтиками
спешат к аппарату. Я жму мокрой рукой их т„плые земные руки, - в них ещ„
сохранилось тепло постелей и комнат, наполненных кофейным паром.
Сонный, зябкий, я еду на машине в полпредство, рядом со мной сидит
сотрудница его, московская девушка, платье не закрывает е„ круглые
маленькие колени. Она смотрит на меня смущ„нно из-под мокрых ресниц и не
знает, о ч„м говорить. Париж блестит, тонет в ч„рном асфальте, в росе
этого чудесного дождя, и я дремлю, сползаю на кожаные подушки сиденья,
вижу, как сверху проносяться голые ветки платанов и окна мансард,
освещ„нные изнутри, - раннее утро похоже на сумерки. Девушка трогает меня
за рукав и говорит: "Потерпите, ещ„ немного, милый, уже скоро". Так
говорят с„стры или любимые женщины. Я с изумлением смотрю на не„. Я ничего
не понимаю, - мне кажется, что только сон разрешит эти странности жизни,
без которых жить вс„ же немыслимо.
Так я пров„л в париже два дня в л„гком волнении. Впервые мне не хотелось
летать. Я почувствовал привязанность к земле, к мокрым дорожкам в садах, к
вкусу жареных кашт
заманить его поближе, особенно один - высокий, с золотой бляхой на кепке.
Он протягивал пастушонку шоколад в серебряной бумаге и говорил хриплым и
страшным голосом:
- Ну, иди, иди, чего же ты боишься!
Пастушонок не выдержал, подош„л, схватил шоколад и побежал к своим козам.
Ружь„ скакало и гремело по камням.
В Казбеке задержались. Починка была сложная, и шоф„р чинил не спеша:
близился вечер, а ночью ехать было вс„ равно нельзя. Пришлось заночевать в
пустой и холодной гостинице, - двери в ней не закрывались.
- Хозяин - лодырь и, видимо, неудачник - пил вино с аробщиками и не
обращал внимания на посетителей. Пусть устраиваются, где хотят, все
комнаты свободны, - пожалуйста, выбирай, что нравиться. Глан походил по
гостинице, поднялся по скрипучей лесенке наверх и выбрал самую холодную
комнату, окнами на Терек и Казбек.
Густел вечер, горы стали мрачными. Казалось, из ущелья нет выхода, и всю
жизнь будет этот сизый сумрак, пустынность, холодное небо, где плыли
красные подветренные облака.
Когда все легли на кошме, укрывшись плащами и бурками, Батурин достал
дневник Нелидова, сел к столу, открыл наугад и начал читать.
"На большой высоте хорошо бы остановить мотор, добиться, чтобы аппарат
парил над земл„й, и дышать. Люди давно потеряли ощущение дыхания. Ни одно
чувство не может сравниваться с ним. Во время пол„та из Тифлиса в Москву я
сел в горах: началась течь в бензиновом баке. Я чуть не свернул себе шею.
Вдали были горные пастбища. У самых кол„с аппарата шумелапо камням вода, я
опустил в не„ руку - рука заледенела. Было раннее утро, незнакомая страна
дымилась в долинах. Над е„ дымом стоял этот воздух, пахнущий снегом и
молодостью. Я дышал медленно, с наслажением, и мне казалось, что я глотаю
л„д. Голова свежела с каждой минутой. Я разделся, облилися водой, закурил
и л„г у кол„с аппарата, укрывшись пледом. Я спал очень долго и,
проснувшись, понял, что лучшее, что есть в мире, - родниковый воздух и
горная тишина..."
Батурин перевернул несколько страниц.
"Косматый осенний рассвет над Парижем. Внизу только мутный блеск аспидных
кровель. В дожде - запах вянущих и пышных парков - всех этих Версалей,
Сен-Клу, Монсо. Дождь мелко и тепло бь„т в лицо, - я лечу в бесконечном
душе. Справа как будто угадывается дымящаяся туманом Англия.
Аэродром скользкий, пустой. Дождь шуршит в боксетах. Люди под зонтиками
спешат к аппарату. Я жму мокрой рукой их т„плые земные руки, - в них ещ„
сохранилось тепло постелей и комнат, наполненных кофейным паром.
Сонный, зябкий, я еду на машине в полпредство, рядом со мной сидит
сотрудница его, московская девушка, платье не закрывает е„ круглые
маленькие колени. Она смотрит на меня смущ„нно из-под мокрых ресниц и не
знает, о ч„м говорить. Париж блестит, тонет в ч„рном асфальте, в росе
этого чудесного дождя, и я дремлю, сползаю на кожаные подушки сиденья,
вижу, как сверху проносяться голые ветки платанов и окна мансард,
освещ„нные изнутри, - раннее утро похоже на сумерки. Девушка трогает меня
за рукав и говорит: "Потерпите, ещ„ немного, милый, уже скоро". Так
говорят с„стры или любимые женщины. Я с изумлением смотрю на не„. Я ничего
не понимаю, - мне кажется, что только сон разрешит эти странности жизни,
без которых жить вс„ же немыслимо.
Так я пров„л в париже два дня в л„гком волнении. Впервые мне не хотелось
летать. Я почувствовал привязанность к земле, к мокрым дорожкам в садах, к
вкусу жареных кашт