целил вам в голову. Вы должны повидаться с ней.
- Берг, - голос Батурина звучал глухо и печально. - Берг, я не скау ей,
что ненавижу е„. И вы теперь не сказали бы этого Вале, если бы можно было
вернуть прошлое. Правда?
Берг наклонил голову.
- Мы друзья, - сказал он тихо. - Жизнь переплела мою судьбу с вашей. Я
думаю, что мне осталось жить совсем не долго: сердце свистит, как дрянной
паровоз. Сейчас не будем говорить об этом, но потом, когда вы поправитесь,
вы расскажите мне вс„ о Вале. Она не могла простить мнея. Такие вещи не
прощают. Она любили вас, - скрыть этого вы не можете. Ну, что ж. Одним
дано, чтобы их много любили, другим... Но не в этом дело. Жизнь
раздвигается. Никогда я так не тянулся к жизни, как вот теперь. Мне нужно
вс„, понимаете, вс„. Из этой жизни я создам хорошую повесть, и в этом
будете виноваты вы.
Берг слегка потрепал руку Батурина.
- Ну, что же ей сказать?
- Можете сказать вс„, что прид„т вам в голову. Ода должна прийти, -
поняли? И капитан, и Глан, и Заремба - все!
Берг уш„л, насвистывая. Сестра сделала ему замечание, - в больнице не
свистят. Берг покраснел и извинился. На Головинском он купил жареных
каштанов. По улицам бродил ветер и перебирал сухими пальцами дрожащие
яркие огни.
Ночь, стиснутая горами, казалась гуще и непроглядней, чем была на самом
деле. Батурин смотрел за окно, считая зв„зды, насчитал тридцать и бросил.
Мысли его разбегались. Тонкий свет ложился квадратом на пол у самой
кровати, - в коридоре горела слабая матовая лампочка. Батурин дремал,
множество снов сменялось ежеминутно. Тело тупо ныло, хотелось повернуться
на бок, но мешала забинтованная рука.
Утром ему делали перевязку. Он стиснул зубы, побледнел, но промолчал.
Утро пришло пасмурное. Сестра сказала, что на улице холодно. Около
кровати потрескивало отопление. Батурин уснул, его булили два раза -
давали чай и мерили температуру. Батурин покорно позволял делать с собой
вс„, - сестра даже пригладила его волосы, он только устало улыбнулся.
Врач, перевязывая его, удивлялся его сложению, говорил ассистенту:
"Смотрите, какое хорошее тело!" Батурин краснел. Ему казалось, что тело
его налить жаром и болезнью, каждый нерв дрожал и отзывался на
прикосновенье холодных рук врача.
В сумерки он задремал и не заметил, как вошла Нелидова. Он дышал
неслышно. Нелидова наклонилась к его лицу, - ей показалось, что он не
дышит совсем, у не„ замерло сердце. Потом она ощутила на своей щеке
горячее его дыханье, села на маленький табурет и долго смотрела за окно.
Ветер качал деревья. Сумерки казались уютными от освещ„нных окон.
Батурин открыл глаза, туманные от множества снов, увидел Нелидову и
спросил тихо:
- Что же вы не разбудили меня?
Нелидова резко повернулась, тревожные е„ глаза остановились на его лице.
Она молчала, потом с ресниц е„ сползла тяж„лая слеза.
- Не надо плакать. - Батурин говорил очень тихо, задыхаясь. - Я причинил
вам много горя. Если бы я мог, я давал бы таким людям, как вы, только
радость... много радости, столько радости, что е„ хватило бы на весь мир.
- Нет, нет, - Нелидова схватила его здоровую руку, щ„ки е„ залил румянец.
- Вы должны простить меня за Керчь, за разговор в Ботаническом саду.
- Я знаю вс„, что было там... в сорок девятом номере.
Он улыбнулся. Казалось, эта улыбка решила вс„, - годы тревоги, тоски,
одиночества были позади. Она улыбнулась в ответ.
- Зачем вы пришли к Пиррисону?
Нелидова помолчала, потом нервно рассмеялась:
- Берг, - голос Батурина звучал глухо и печально. - Берг, я не скау ей,
что ненавижу е„. И вы теперь не сказали бы этого Вале, если бы можно было
вернуть прошлое. Правда?
Берг наклонил голову.
- Мы друзья, - сказал он тихо. - Жизнь переплела мою судьбу с вашей. Я
думаю, что мне осталось жить совсем не долго: сердце свистит, как дрянной
паровоз. Сейчас не будем говорить об этом, но потом, когда вы поправитесь,
вы расскажите мне вс„ о Вале. Она не могла простить мнея. Такие вещи не
прощают. Она любили вас, - скрыть этого вы не можете. Ну, что ж. Одним
дано, чтобы их много любили, другим... Но не в этом дело. Жизнь
раздвигается. Никогда я так не тянулся к жизни, как вот теперь. Мне нужно
вс„, понимаете, вс„. Из этой жизни я создам хорошую повесть, и в этом
будете виноваты вы.
Берг слегка потрепал руку Батурина.
- Ну, что же ей сказать?
- Можете сказать вс„, что прид„т вам в голову. Ода должна прийти, -
поняли? И капитан, и Глан, и Заремба - все!
Берг уш„л, насвистывая. Сестра сделала ему замечание, - в больнице не
свистят. Берг покраснел и извинился. На Головинском он купил жареных
каштанов. По улицам бродил ветер и перебирал сухими пальцами дрожащие
яркие огни.
Ночь, стиснутая горами, казалась гуще и непроглядней, чем была на самом
деле. Батурин смотрел за окно, считая зв„зды, насчитал тридцать и бросил.
Мысли его разбегались. Тонкий свет ложился квадратом на пол у самой
кровати, - в коридоре горела слабая матовая лампочка. Батурин дремал,
множество снов сменялось ежеминутно. Тело тупо ныло, хотелось повернуться
на бок, но мешала забинтованная рука.
Утром ему делали перевязку. Он стиснул зубы, побледнел, но промолчал.
Утро пришло пасмурное. Сестра сказала, что на улице холодно. Около
кровати потрескивало отопление. Батурин уснул, его булили два раза -
давали чай и мерили температуру. Батурин покорно позволял делать с собой
вс„, - сестра даже пригладила его волосы, он только устало улыбнулся.
Врач, перевязывая его, удивлялся его сложению, говорил ассистенту:
"Смотрите, какое хорошее тело!" Батурин краснел. Ему казалось, что тело
его налить жаром и болезнью, каждый нерв дрожал и отзывался на
прикосновенье холодных рук врача.
В сумерки он задремал и не заметил, как вошла Нелидова. Он дышал
неслышно. Нелидова наклонилась к его лицу, - ей показалось, что он не
дышит совсем, у не„ замерло сердце. Потом она ощутила на своей щеке
горячее его дыханье, села на маленький табурет и долго смотрела за окно.
Ветер качал деревья. Сумерки казались уютными от освещ„нных окон.
Батурин открыл глаза, туманные от множества снов, увидел Нелидову и
спросил тихо:
- Что же вы не разбудили меня?
Нелидова резко повернулась, тревожные е„ глаза остановились на его лице.
Она молчала, потом с ресниц е„ сползла тяж„лая слеза.
- Не надо плакать. - Батурин говорил очень тихо, задыхаясь. - Я причинил
вам много горя. Если бы я мог, я давал бы таким людям, как вы, только
радость... много радости, столько радости, что е„ хватило бы на весь мир.
- Нет, нет, - Нелидова схватила его здоровую руку, щ„ки е„ залил румянец.
- Вы должны простить меня за Керчь, за разговор в Ботаническом саду.
- Я знаю вс„, что было там... в сорок девятом номере.
Он улыбнулся. Казалось, эта улыбка решила вс„, - годы тревоги, тоски,
одиночества были позади. Она улыбнулась в ответ.
- Зачем вы пришли к Пиррисону?
Нелидова помолчала, потом нервно рассмеялась: