ремени, веков Ивана Грозного -
косматая, сдувавшая набок рыжие бороды паромщиков.
На пароме пахло прелой лошадиной шерстью и рыбой. Фонарь на шесте был
беспомощен. При взгляде на него, казалось, что никакой Москвы нет, - нет
ни электричества, ни железных дорог, ни книг, ни театров, а есть только
этот хриплый собачий лай, храп лошад„нок, осизлые телеги, хлюпанте воды в
сапогах да вот эти прибитые к земле, придавленные ночью Ивняги, Белоомуты,
Ловцы и Борки. Жестяные лампочки за потными окнами вызывали мысль о тепле,
заброшенности и желани спать, - спать до рассвета, когда моргающий ден„к
прогонит ночную, непролазную тоску.
- Чудно! чудно! - пробормотал Глан и закурил.
Батурин спросил:
- Вам здесь не нравиться?
- В том-то и дело, что нравиться. Неожиданно вс„ очень. Вчера на Оке
встретил шлюпку, - ид„т под парусами к Москве. На шлюпке матросы-каспийцы.
Шлюпка пристала у парома, матросы вышли, - вс„ молодежь, комсомольцы.
Оказывается, - это переход из Баку в Москву. Я с ними чай пил,
познакомился. Один из них рулевой Мартынов, он плавал на "Воровском" из
Архангельска во Владивосток, видел Сунь Ят-сена, много о н„м рассказывал.
Вспомнили с ним Шанхай. Чудно. Пастушонок Федька влез в наш разговор: " У
меня, говорит, дядька был командующим Красной Армией на Дальнем Востоке.
Во! Рабочий, говорит, с Коломенского завода. Видал! Вот в энтом, говорит,
месте он прошлый год рыбу удио, приезжал на побывку". А старик Сем„н мне
все уши прожжужал про Малявина. "Вот, которые, говорит, обижаются на
мужичков, - дикий, мол, народ, бессознательный, матерщинники. Неверно!
Брехня! Ты слушай, тут вот недалече, усадьба художника нашего Малявина -
что с е„ было. Как дали свободу, все усадьбы палили, а в его усадьбе даже
наоборот, мужички охранение поставили. Я сам в „м стоял. Для охраны
картин. Чтоб ни-ни... Мы тоже не лыком см„таны, кое-чего и мы понимаем. Ты
не гляди, что я серый. Серость-то моя не больно простая." На днях встретил
огородника Гришина. Болтали о с„м, о том - больше насч„т ярмарок: где
лучше - в Егорьевске, в Коломне или Зарайске, а потом оказалось, что у
этого огородника племянница - скульпторша Голубкина, ученица Родена. Вот и
разберись. Матерщина. Женщины, прекраснее которых я не встречал, болота, и
среди болот в дрянной церковке - икона, может быть Рубл„ва, не знаю, -
таких красок и мастерства нет и на Западе. Ч„рт знает что. Паромщик Сидор
молчал, молчал, а вчера проговорился: он в тысяча девятьсот пятом году был
комиссаром Голутвиской республики, Гершуни знал, историю его расскажет
лучше, чем мы с вами. Ид„т вот такой мужичонка, порты подтягивает, -
смотришь на него и дрожишь, может быть, в душе-то он Толстой или Горький.
Прекрасна страна, а сила в ней - рыжая, тугая, налитая она ей, как вот
зимние яблоки, румянец в щ„ки так и пр„т.
С Оки глухо затрубил пароход. Пошли не спеша на пристань. Пароход трубил
за разрушенными шлюзами, верстах в пяти. У пристани сбились телеги.
Лошад„нки, засунув морды по уши в полотняные торбы, жевали ов„с.
Подводчика похаживали около, вздыхали, ругались о каких-то "кровяных
сазанах". Вода на речке морщилась от дождя.
Пароход с непонятным названием "Саратовский Рупвод" долго и бестолково
шл„пал кол„сами, навалился на пристань, пахнул теплом и паром. Берг махал
с палубы кепкой. Сгорбленный, с поднятым воротником, он показался
Нелидовой родным и печальным.
- Как чудесно, - сказал Берг возбужд„нно, здороваясь со всеми. Как хорошо
на реке. Я отдохнул
косматая, сдувавшая набок рыжие бороды паромщиков.
На пароме пахло прелой лошадиной шерстью и рыбой. Фонарь на шесте был
беспомощен. При взгляде на него, казалось, что никакой Москвы нет, - нет
ни электричества, ни железных дорог, ни книг, ни театров, а есть только
этот хриплый собачий лай, храп лошад„нок, осизлые телеги, хлюпанте воды в
сапогах да вот эти прибитые к земле, придавленные ночью Ивняги, Белоомуты,
Ловцы и Борки. Жестяные лампочки за потными окнами вызывали мысль о тепле,
заброшенности и желани спать, - спать до рассвета, когда моргающий ден„к
прогонит ночную, непролазную тоску.
- Чудно! чудно! - пробормотал Глан и закурил.
Батурин спросил:
- Вам здесь не нравиться?
- В том-то и дело, что нравиться. Неожиданно вс„ очень. Вчера на Оке
встретил шлюпку, - ид„т под парусами к Москве. На шлюпке матросы-каспийцы.
Шлюпка пристала у парома, матросы вышли, - вс„ молодежь, комсомольцы.
Оказывается, - это переход из Баку в Москву. Я с ними чай пил,
познакомился. Один из них рулевой Мартынов, он плавал на "Воровском" из
Архангельска во Владивосток, видел Сунь Ят-сена, много о н„м рассказывал.
Вспомнили с ним Шанхай. Чудно. Пастушонок Федька влез в наш разговор: " У
меня, говорит, дядька был командующим Красной Армией на Дальнем Востоке.
Во! Рабочий, говорит, с Коломенского завода. Видал! Вот в энтом, говорит,
месте он прошлый год рыбу удио, приезжал на побывку". А старик Сем„н мне
все уши прожжужал про Малявина. "Вот, которые, говорит, обижаются на
мужичков, - дикий, мол, народ, бессознательный, матерщинники. Неверно!
Брехня! Ты слушай, тут вот недалече, усадьба художника нашего Малявина -
что с е„ было. Как дали свободу, все усадьбы палили, а в его усадьбе даже
наоборот, мужички охранение поставили. Я сам в „м стоял. Для охраны
картин. Чтоб ни-ни... Мы тоже не лыком см„таны, кое-чего и мы понимаем. Ты
не гляди, что я серый. Серость-то моя не больно простая." На днях встретил
огородника Гришина. Болтали о с„м, о том - больше насч„т ярмарок: где
лучше - в Егорьевске, в Коломне или Зарайске, а потом оказалось, что у
этого огородника племянница - скульпторша Голубкина, ученица Родена. Вот и
разберись. Матерщина. Женщины, прекраснее которых я не встречал, болота, и
среди болот в дрянной церковке - икона, может быть Рубл„ва, не знаю, -
таких красок и мастерства нет и на Западе. Ч„рт знает что. Паромщик Сидор
молчал, молчал, а вчера проговорился: он в тысяча девятьсот пятом году был
комиссаром Голутвиской республики, Гершуни знал, историю его расскажет
лучше, чем мы с вами. Ид„т вот такой мужичонка, порты подтягивает, -
смотришь на него и дрожишь, может быть, в душе-то он Толстой или Горький.
Прекрасна страна, а сила в ней - рыжая, тугая, налитая она ей, как вот
зимние яблоки, румянец в щ„ки так и пр„т.
С Оки глухо затрубил пароход. Пошли не спеша на пристань. Пароход трубил
за разрушенными шлюзами, верстах в пяти. У пристани сбились телеги.
Лошад„нки, засунув морды по уши в полотняные торбы, жевали ов„с.
Подводчика похаживали около, вздыхали, ругались о каких-то "кровяных
сазанах". Вода на речке морщилась от дождя.
Пароход с непонятным названием "Саратовский Рупвод" долго и бестолково
шл„пал кол„сами, навалился на пристань, пахнул теплом и паром. Берг махал
с палубы кепкой. Сгорбленный, с поднятым воротником, он показался
Нелидовой родным и печальным.
- Как чудесно, - сказал Берг возбужд„нно, здороваясь со всеми. Как хорошо
на реке. Я отдохнул