нье. От них в душе рождалась вот-вот готовая прорваться детская
радость.
Курдянка гадала Нелидовой по руке. Нелидова наклоняля голову и смеялась.
Вино сверкало в е„ зрачках ч„рным блеском, - она верила гаданью и
стыдилась этого. Она медленно обрывала с ветки мандарина ч„рные листья. На
лице куплетиста Батурин заметил страданюе. Он подош„л и незаметно отнял у
не„ ветку. Она узумл„нно подняла глаза, улыбнулась, и в прозрачной глубине
е„ глаз Батурин увидел вс„ тоже - эту ночь, взявшую их в плен стенами
живой высокой листвы. Через окна проникал ровный и усталый ветер.
- Напомните мне, когда будете идти в город, - я расскажу вам одну
историю, - сказал Батурин.
Нелидова кивнула головой.
Глан, Заремба и куплетист расплывались в табачном дыму воспоминаний.
Долетали слова о Шанхае, шушинских коврах, ротационных машинах, табаке.
В город шли с куплетистом. Заремба и курдянка провожали их до порта. Шли
длинной цепью, взявшись за руки. Опять море разбивало о песок сотни
зв„здных шаров. Иллюминация догорала. Ветер приносил театральный запах
пороха и потухших бенгальских огней.
- Я напоминаю вам, - сказала Нелидова. - Что вы хотели рассказать?
- Маленький сон, - ответил Батурин и рассказал ей о поезде и китайце со
зме„й. Нелидова слушала молча, потом легко пожала егл руку и спросила тихл:
- Вы не болтаете? Может быть, вы выпили больше, чем следует.
Батурин решил обидеться, но раздумал. Ему неудержимо хотелось
рассказывать причудливые истории, смысл которых так же радостен, как
пожатие женской руки.
Было в Батурине нечто,что заставляло Нелидову настораживаться; его
странные рассказы, неожиданные поступки, суровые глаза, ощущенье, что этот
человек вс„ время думает сво„ и никому об этом не говорит.
Он часто бывал рассеян и отвечал невпопад. Когда Батурин сидя за столом,
низко наклонял голову и разглядывал скатерть, Нелидова знала, что у него
опять поднимается тоска по Вале. Тогда судорожная тревога заставляла е„
беспрерывно болтать, не слыша даже своих слов, всячески стараться отвлечь
его мысли от прошло. Спустя часа два Батурин успокаивался, в глазах его
блестели быстрым огн„м самые смехотворные истории. Он говорил о привычных
вещах, как о ч„м-то необычайно интересном. Нелидова сознавала, что он
прав. В каждом дне, уличной встрече, во вс„м она начала замечать новое, не
замеченное раньше.
Это давало жизни ощущение полноты. Мир был очищен, как старинная картина
от вековых наслоений почерневшего лака, и заиграл наивными и пышными
красками.
Нелидовой нравилось, что Батурин любил ветер, свежесть, штормы, простых
людей, - вс„, к чему невольно тянется человек после бессоницы и духоты,
как пьяница после попоойки к стакану крепкой содовой воды.
- Во время шторма в Новосибирске, - сказал Батурин, - я видел второй сон.
Его стоит рассказать. Хотите?
- Конечно.
Рассказать этот сон было очень трудно. Как и во всяком сне, в н„м было
главное, оставившее глубокий след в памяти, но главное это нельзя было
передать никакими словами.
Батурину приснился дощатый бар в ночном порту. Сквозь щели в стенах были
видны красные огни пароходов. Когда пароходы давали гудки, бар вздрагивал
и исо стропил слатала пыль. Была ночь. В баое сидели пассажиры, дожидаясь
посадки. Среди наваленных горами чемоданов почти не видно было деревянных
столиков с букетами простых цветов - ромашки и резеды. Казалось, родная
старая земля провожала запахом этих немудрых цветов всех уезжавших за
океан.
Океан шумел
радость.
Курдянка гадала Нелидовой по руке. Нелидова наклоняля голову и смеялась.
Вино сверкало в е„ зрачках ч„рным блеском, - она верила гаданью и
стыдилась этого. Она медленно обрывала с ветки мандарина ч„рные листья. На
лице куплетиста Батурин заметил страданюе. Он подош„л и незаметно отнял у
не„ ветку. Она узумл„нно подняла глаза, улыбнулась, и в прозрачной глубине
е„ глаз Батурин увидел вс„ тоже - эту ночь, взявшую их в плен стенами
живой высокой листвы. Через окна проникал ровный и усталый ветер.
- Напомните мне, когда будете идти в город, - я расскажу вам одну
историю, - сказал Батурин.
Нелидова кивнула головой.
Глан, Заремба и куплетист расплывались в табачном дыму воспоминаний.
Долетали слова о Шанхае, шушинских коврах, ротационных машинах, табаке.
В город шли с куплетистом. Заремба и курдянка провожали их до порта. Шли
длинной цепью, взявшись за руки. Опять море разбивало о песок сотни
зв„здных шаров. Иллюминация догорала. Ветер приносил театральный запах
пороха и потухших бенгальских огней.
- Я напоминаю вам, - сказала Нелидова. - Что вы хотели рассказать?
- Маленький сон, - ответил Батурин и рассказал ей о поезде и китайце со
зме„й. Нелидова слушала молча, потом легко пожала егл руку и спросила тихл:
- Вы не болтаете? Может быть, вы выпили больше, чем следует.
Батурин решил обидеться, но раздумал. Ему неудержимо хотелось
рассказывать причудливые истории, смысл которых так же радостен, как
пожатие женской руки.
Было в Батурине нечто,что заставляло Нелидову настораживаться; его
странные рассказы, неожиданные поступки, суровые глаза, ощущенье, что этот
человек вс„ время думает сво„ и никому об этом не говорит.
Он часто бывал рассеян и отвечал невпопад. Когда Батурин сидя за столом,
низко наклонял голову и разглядывал скатерть, Нелидова знала, что у него
опять поднимается тоска по Вале. Тогда судорожная тревога заставляла е„
беспрерывно болтать, не слыша даже своих слов, всячески стараться отвлечь
его мысли от прошло. Спустя часа два Батурин успокаивался, в глазах его
блестели быстрым огн„м самые смехотворные истории. Он говорил о привычных
вещах, как о ч„м-то необычайно интересном. Нелидова сознавала, что он
прав. В каждом дне, уличной встрече, во вс„м она начала замечать новое, не
замеченное раньше.
Это давало жизни ощущение полноты. Мир был очищен, как старинная картина
от вековых наслоений почерневшего лака, и заиграл наивными и пышными
красками.
Нелидовой нравилось, что Батурин любил ветер, свежесть, штормы, простых
людей, - вс„, к чему невольно тянется человек после бессоницы и духоты,
как пьяница после попоойки к стакану крепкой содовой воды.
- Во время шторма в Новосибирске, - сказал Батурин, - я видел второй сон.
Его стоит рассказать. Хотите?
- Конечно.
Рассказать этот сон было очень трудно. Как и во всяком сне, в н„м было
главное, оставившее глубокий след в памяти, но главное это нельзя было
передать никакими словами.
Батурину приснился дощатый бар в ночном порту. Сквозь щели в стенах были
видны красные огни пароходов. Когда пароходы давали гудки, бар вздрагивал
и исо стропил слатала пыль. Была ночь. В баое сидели пассажиры, дожидаясь
посадки. Среди наваленных горами чемоданов почти не видно было деревянных
столиков с букетами простых цветов - ромашки и резеды. Казалось, родная
старая земля провожала запахом этих немудрых цветов всех уезжавших за
океан.
Океан шумел